— Но, Нада, это ведь люди того же сорта, как те, что втравили нас в эту переделку. Они ведут нас в вечность кровопролития и ужаса. Они ничего для нас не добьются. Единственное, что им дорого, это их счета в банке. Все эти рейды — лишь для того, чтобы увековечить ненависть, и неважно, сколько мальчишек они забьют, как скот. И им нравится, когда евреи отвечают и кого-то из наших детей убивают. Им это нравится!
— Не кричи, — сказала она, встав и уходя от меня. Она свернула на тропинку, так что мы волей-неволей видели Акбат-Джабар. — Скажи мне, есть ли другой способ. Отец попытался по-другому, а они его уничтожили. Сколько еще нам здесь жить? Что будет с тобой в твоей собственной жизни, Ишмаель?
И я вдруг стал метаться взад и вперед и колотить себя кулаками по лбу.
— Я в ловушке! — закричал я. — В ловушке!
— Мы всегда были в ловушке, Ишмаель! С того дня, как родились.
— Я в ловушке! — кричал я снова и снова, и мое эхо стало пугать меня.
Вскоре я замолчал.
— Это верно, — сказала Нада, — не очень-то я верю в эту революцию. Но ты лучше послушай меня, братик мой.
Я боялся ее слов.
— Пойдем, давай поднимемся повыше и сядем там, где не надо будет глядеть вниз на эту гадость, — сказала она.
Я позволил ей взять меня за руку. Она всегда так проворно карабкалась среди камней, даже босиком. Мой припадок странно утомил меня. Я повесил голову и закусил губу.
А Нада была очень уверена в себе.
— Ты вот плачешь о себе, а теперь поплачь обо мне. Мне никогда не позволяли свободно вздохнуть, всю мою жизнь. Мой ум, мой голос, мои желания всегда были заперты в тюремной камере. В нашем доме мне нельзя войти в общую комнату и говорить. Никогда, за всю свою жизнь, мне нельзя было там поесть. Мне нельзя одной пойти дальше колодца. Я никогда не могла почитать настоящую книгу. Мне нельзя петь и смеяться, если поблизости мужчины, пусть это даже мои собственные братья. Мне нельзя дотронуться до мальчика, даже слегка. Мне нельзя возражать. Я не смею ослушаться, даже когда права. Мне нельзя учиться. Мне можно делать и говорить только то, что разрешают другие.
Я помню, как однажды в Табе я видела маленькую еврейскую девочку, вместе с родителями ждавшую на шоссе автобус. У нее в руках была кукла, и она ее мне показала. Она была очень красивая, но не могла ничего делать, только открывать и закрывать глаза и плакать, когда ей нажимали на спинку. Я — эта кукла.
Слушаться… работать… что такое радость, Ишмаель? О, любимый мой брат, я видела в Табе, как ты бегал по полям. Я вижу, как ты входишь в комнату и заговариваешь — даже с отцом. Вижу, как ты читаешь. Как это чудесно — читать и не бояться, что тебя за это выдерут. Я смотрела, как ты каждый день один отправлялся в Рамле в школу… садился в автобус… уезжал… и не возвращался до темноты! Я вспоминаю, как не раз ты с братьями отправлялся в кино в Лидде, а я забивалась в уголок и плакала. Я помню, как ты уезжал на эль-Бураке, сидя позади отца и ухватившись за него, и вы скакали навстречу ветру. Я помню… помню…
Из меня сделали ком, у которого как будто нет чувств. Мои чувства порабощены с того времени, как я была маленькой девочкой: стыдно… шлепок… запрещено… шлепок… стыд, стыд, стыд. Даже мое тело мне не принадлежит. Мое тело существует для того, чтобы хранить честь отца. Оно не мое! Я не могу им пользоваться в свое удовольствие. А когда меня продадут в замужество, мое тело будет принадлежать моему мужу и делать то, что он захочет и когда захочет. У меня нет голоса и в этом. А ты думаешь, что ты в ловушке, Ишмаель!
— Думаю, мне будет стыдно, — промямлил я.
— О, брат мой, быть женщиной в нашем мире — это больше, гораздо больше. От этого чувствуешь боль, пока не станешь такой же, как наша мать и больше уже не можешь чувствовать боль. А я вот могу разговаривать с ребятами и девчонками, петь и ходить на демонстрации. И какое мне дело, что они значат, эти демонстрации? Я их соловей. Я смотрю на мальчиков и улыбаюсь. Я прохожу мимо и касаюсь их. Я флиртую. Сабри мне показал, что есть в жизни кое-что ужасно дикое и прекрасное. Почему же мне этого не узнать?
— Я не могу одобрить такой… разговор.
— У тебя была когда-нибудь девушка?
— Не буду тебе отвечать.
— Ну, делал ты это?
— Только с вдовыми женщинами.
— Это было чудесно?
— Нада!
— Так было?
— Ну, если только преодолеешь страх, и если вдова с пониманием, ну, тогда да, это невероятно чудесно.
— Значит, ты это делал. Ты это чувствовал. Во всем этом мне отказано, но ты это чувствовал. И снова будешь делать, когда будет возможность.
— Разговор становится опасным, — сказал я.
Нада не слышала меня. Она была в экстазе. Она раскачивалась взад и вперед с закрытыми глазами.
— Я вижу себя и юношу. Не знаю, кто он, но мы пришли вдвоем к источнику. Мы сбрасываем с себя одежду и глядим друг на друга. Я смотрю на его священное место. Оно великолепно.
Она открыла глаза и улыбнулась.
