– Когда Барбара написала вторую жалобу, я была обязана принять решение. По большому счету это была уже формальность, двусменник должен спать десять часов, а если он не соблюдает режим, мы переводим его на одну смену приказом, вот и все. Но по закону я должна была проверить все сама. Пришла я в общежитие в девять вечера, то есть он уже час как должен спать. Стучусь в дверь. Открывает мальчишка, высокий, худой, с красными глазами. На столе горит лампа, рядом стоит открытый компьютер, на экране текст. Я вхожу, начинаю читать мораль. Мальчишка все это слушает, не возражает. Я выговорилась, замолчала, молчит и он. Помолчали мы так минут пять, потом я спрашиваю, что читаешь? Тут он оживляется и начинает рассказывать, что ему в этом году поступать в институт, что он готовится на исторический факультет. Зачем же ты, говорю, в две смены работаешь, когда в одну больше времени остается, вот и готовился бы. Он опять объясняет, что ему нужно денег накопить на учебу, ведь учиться целых шесть лет. Показал мне свои расчеты, будущие расходы. Разговорились мы. Сирота он, в детдоме воспитывался. Учиться очень хотел, глаза загорались, когда об институте говорил. Жалко мне его стало. Говорю: не могу я тебе разрешить так жить. Либо вторую смену бросай, либо учебу. А он: тетя Настя, сколько мне осталось? Три месяца всего! А вторую смену мне бросать нельзя, не хватит денег. Вижу я, моей породы парень, упорный. Будет искать, где обмануть, и все равно своего добьется. Ладно, говорю, три месяца я тебе даю, но обещай, что не меньше десяти часов спать будешь. Обрадовался он очень, а через год открытка поздравительная пришла. Поступил он в Оренбургский университет. Ну что, сильно я закон нарушила?
– Не знаю, – покачал я головой. – С моей точки зрения, вы поступили правильно, помогли человеку, а в рамки закона всего не впишешь. А теперь разрешите откланяться.
– Знаю, что не скажете, но видно, крепко начудил где-то парень?
– Конечно, не просто так ищем.
– Поймаете, не судите сгоряча, разберитесь.
– Обязательно, Анастасия Ярославна.
Я вышел из здания профсоюза и облегченно выдохнул воздух. Кажется, фортуна начинает добреть. Кое-что я узнал о тебе, Франс Лай. Оказывается, ты умеешь легко входить в доверие к людям…
Орест Петрович Бек оказался прямой противоположностью своему коллеге, худому, подвижному Марку Исидоровичу. Если бы меня спросили, кем были предки Ореста Петровича, я бы сказал: купцами. Высокая дородная фигура, широкий лоб, надменное выражение лица, густые сросшиеся брови, прямо бери и пиши портрет волжского купца середины девятнадцатого века. Даже в манере поведения преподавателя проскакивало что-то купеческое – закинутые за спину руки, грудь колесом и голос как у церковного пономаря.
– Меня задержали, – не без обиды пророкотал он, когда мы прошли в свободную аудиторию, – а мне еще готовить доклад на завтрашнюю конференцию. Надеюсь, ваше дело действительно важное.
Таких людей я сразу осаживаю.
– Да, я хотел вызвать вас повесткой еще утром, но потом передумал.
Бек громко засопел, но промолчал. Я сделал паузу, чтобы он, покопавшись в своей памяти, нашел пару грехов, а потом положил на стол фотографию Лая.
– Этот молодой человек учился у вас?
Орест Петрович взглянул на фотографию и презрительно фыркнул:
– Нажаловался.
– Отвечайте на вопрос.
– Он учился у меня три года.
– Что вы можете о нем сказать?
– Бездарь.
– Его оценки говорят о другом.
– Вызубрить – в нашем деле это еще не все.
– Выражайтесь яснее.
– Извольте. Историк не должен быть пристрастным. Если он подтасовывает факты, это уже не ученый, а фальсификатор. Лай делал доклад о правлении Наполеона и представил все так, словно эпоха корсиканца была чуть ли не злотым веком Франции. Я прервал доклад, Лай вспылил и стал требовать, чтобы ему дали закончить, словом, хамить. Пришлось удалить юнца из зала, а потом предложить на выбор либо покинуть университет, либо уйти из моей группы. Он выбрал второе, хотя я предполагал первое.
– Почему?
– Этот период истории вызывал у Лая живой интерес, он разбирался в эпохе, сумел раскопать пару любопытных вещей, в настырности ему не откажешь. Мне с трудом верится, что он увлекся скифами.
– Орест Петрович, не было ли у вас какого-то специфического спора, что было бы трудно проверить по имеющимся источникам? Ну скажем, какой орден носил Наполеон или как звали его коня?
Бек посмотрел на меня как на идиота.
– Не припомню.
Мы распрощались. Орест Петрович оставил у меня в душе неприятный осадок. Не люблю таких самоуверенных типов. С другой стороны, пристрастие пристрастием, а факты фактами. Франс интересовался Наполеоном, и, обсуждая эту тему, юноша выражал бурные эмоции, любопытно. Но все же Бек явно недолюбливает своего ученика, его показания следует принимать, помня об этом факте. У меня появилось желание расспросить еще какого-то свидетеля выступления Лая. Поколдовав с секретаршей над списками группы Бека, я выбрал Александра Меньшова, соседа Лая по этажу в общежитии, спортсмена и очень общительного человека.
