И вдруг тишину разрывает чудесная музыка. На галереях, в окнах, во дворике появляются слушатели — взрослые и дети. Круг их растет. А под знойным небом льются мелодии арий из опер, романсы.
Маленькая пожилая женщина играла на арфе и пела. И в зной, и в дождь. Минут 15 длился концерт. В жестяную баночку потихоньку складывались медяки. Иногда попадала и серебряная монетка. Потом женщина тихонько собирала дары, благодарила. Поднимала на плечо тяжелую арфу и медленно уходила со двора. Детишки таращили глаза, взрослые молча стеснительно уходили по своим квартирам. И снова воцарялись тишина и пустота. Но долго еще звучали в ушах мелодии арий Джильды, Манон, Травиаты… Так эта милая женщина приобщала нас к классике.
Рассказывали, что она была когда-то богата и знатна. А кто-то говорил, что она была оперной певицей. Но во время революции у нее отобрали и особняк, и состояние. За границу выехать она не пожелала. Рукодельничать не могла, так как уже слепла. И от сильной нужды зарабатывала себе на житье пением во дворах.
В ту пору часто по дворам ходили нищие, прося милостыню. А эта гордая женщина зарабатывала милостыню трудом: в любую погоду шагая с тяжелой ношей — арфой за плечами, ублажая чудесной музыкой подчас тупые уши… Вот только с наступлением стылых холодов она исчезала.
Последний раз я ее видела и слышала летом 1942 года. «Подайте милостыню ей…» — пела она в оккупированном немцами Харькове. Больше я о ней ничего не слышала.
Старая часть города Харькова — древний кремль с крепостью и подолом. Моя родина — улица Кузнечная, где когда-то стояло сто кузниц. (Я видела уже только одну, и то заколоченную). А рядом были улицы: Соляниковская (когда-то со складами соли), Подольская, Плетневская, Лопатинская, Троицкая, Грековская, Рыбная. Рыбная — это бывший чумацкий тракт из Московии «в греки». Город стоял на перекрестье торговых путей с севера на юг, с запада на восток. Харьков — это многонациональный Вавилон.
Кто только не жил и не посещал этот город и, конечно же, наш двор, наш дом как историческую ценность — галерейную постройку XVIII века, бывшую усадьбу (постоялый двор) дворянки Анны Ивановны Дракиной.
Район, где я росла, был населен кустарями, рабочими, интеллигенцией.
Жизнь — как маятник часов: то вправо, то влево — вверх, а меж этими взлетами — спад. Как маятник не может взметнуться выше горизонта, так и простая человеческая судьба не может взлететь. И только крайне редко засияет чья-нибудь судьба звездочкой в небесной вышине. Простых же, незаметных, судеб — миллиарды.
Маятник качается, время движется: идет… бежит… мчится. А вместе с временем и жизнь — не заметишь, как убежит.
Когда я была еще маленькой девчушкой, то видела, как иногда в летнюю пору в наш двор забредал престарелый шарманщик с маленькой обезьянкой. Шарманщик крутил ручку шарманки — и играла музыка, созывая публику.
Собирался народ — и стар, и млад — погадать на судьбу. А судьба была в билетиках, хранящихся в ящичке. «Счастливые» лотерейные билетики доставала обезьянка, сидевшая на плече у старика. Но, чтобы достать билетик, нужно было заплатить монетку.
В последующие годы шарманщик приходил с попугаем. Потом он долго не появлялся. Но за полтора-два года до войны он снова пришел — с белой мышкой.
Детвору привлекали как сама шарманка, так и эти экзотические зверушки. В Харькове до войны был чудеснейший зоопарк и ботанический сад при университете. Но только там эти зверушки были в клетках, а тут — так близко! Можно было смотреть, гладить, дать обезьянке, попугаю, мышке что-то вкусное — с разрешения старичка.
Что за диво было наше детство! Порой голодное, холодное и… необыкновенно интересное. Летали в то время аэропланы, дирижабли; уходили в небытие фаэтоны — появлялось все больше автомашин. Сначала я видела немое кино, а потом и первое звуковое.
Иногда тихой дневной порой — весной ли, летом, или ранней осенью — наш двор оглашался своеобразным шумом: во двор забредал лудильщик посуды. О своем появлении он оповещал громкими возгласами: «Па-ять! Лу-дить! Чи-нить! Па-ять! Кому па-ять?!»
Теперешнее поколение не знает луженой посуды — ее можно увидеть только в музеях. Раньше же в каждом доме было много оцинкованной и медной посуды, которую необходимо было чинить-лудить. До войны в нашем доме народ жил небогатый, и почти всегда находилась работа лудильщику.
Он садился посреди двора на раскладной табурет, доставал из деревянного ящика необходимый инструмент и паяльную лампу. Сначала зачищал рашпилем место вокруг дырки в посудине — ух и скрежет несся! Потом плавил олово, дырка заливалась, и тут на всю округу снова начинался скрежет рашпиля и мерный перестук по заклепке: перестук — скрежет, перестук — скрежет…
Заявлялся во двор стекольщик со своим стандартным «трубным гласом»: «Кому стеклить? Стек-лить!!!»
Приходил точильщик и кричал звонко, резко: «То-чить но-жи! То-чить но-жи!»
Конечно же, каждому из них находилось дело.
