Вилли мигом сел на мотоцикл и с ревом вылетел со двора, свернул налево — и помчался на Запад…
В 1975 году, будучи в Харькове проездом, я побывала в нашем дворе, где мало осталось старых жильцов. Слух обо мне разнесся мгновенно, а время у меня было ограничено. Но мать Эры Носковой упорно звала меня к себе. Она лежала, прикованная параличом. Тогда-то она мне и поведала, что муж ее погиб на фронте очень быстро. Сын Георгий попал в плен, бежал к партизанам, сейчас женат, у него сын. А Эра очень много натерпелась горя из-за сплетен в Харькове и вынуждена была уехать. Сейчас она живет в Риге — вышла замуж за старика-генерала.
Лето 1934 года. Харьков, древний центр города. На повороте двух площадей стоит пятиэтажное серое здание — Дворец Труда. Вдоль площади им. Розы Люксембург и реки Харьков, с запада на восток, тянутся параллельно друг другу три улицы: Рыбная, Кузнечная и Соляниковская. А с севера на юг тянется площадь Николаевская (в советское время — площадь имени Тевелева) — начинается от улицы Сумской и заканчивается переулком Плетневским. А переулок своим концом упирается в нашу улицу Кузнечную. Вот тут и есть моя родина, дом № 12.
Мне семь лет. Лето. Жарко. Я скачу через скакалку на улице возле дома. Мама дома, в декретном отпуске. Скоро у меня будут или сестричка, или братик, а пока…
Мама у меня строгая, я — послушная: от дома — ни шагу, ни-ни… Но вдруг из Плетневского переулка вырывается ватага наших дворовых мальчишек с криком: «Едут, едут! Беспризорников везут!» Все девчонки — я, мои сверстницы и чуть постарше — срываются с места и мчатся за мальчишками, повернувшими назад, к площади. Мы успеваем примчаться к повороту площади, к Дворцу Труда.
Мимо одна за другой проезжают, чуть притормозив на повороте, пять машин-полуторок. В каждой машине по углам стоят четыре красноармейца с приставленной к ноге винтовкой, на которой насажен штык. В машине плотно, один к одному, сидят подростки и малыши — беспризорники. Грязные, в оборванной одежке, они по-разному реагируют на транспортировку. Лица у них и злые, и растерянные. Им не хочется терять свою «свободу» — возможность курить, воровать, спать где попало, «путешествовать» на чем и куда захочется. Они отвыкли умываться, трудиться, учиться. Возраст их — от девяти до восемнадцати лет.
Среди них были девчонки — огрубевшие, одичавшие, научившиеся нецензурной брани, не верящие в добро. Все они выглядели изгоями общества.
Вот и промелькнули машины. Идем домой — к мамам, папам, с жаром обсуждая событие. В этой теме наши мальчишки — доки: рассказывают, как однажды какой-то пацан пытался выпрыгнуть из кузова, но это ему не удалось.
Мальчишки рассказали, что их старшие братья побывали там, где беспризорники живут. Это за городским лесопарком, на бывшей даче Сабурова, — там будет теперь коммуна им. Ф.Э. Дзержинского, которой заведует Антон Семенович Макаренко.
Город Харьков первый организовал коммуну для беспризорников. То были годы, когда Харьков был столицей Украины. Тогда Павел Петрович Постышев настоял на том, чтобы самое красивое здание Харькова — здание Дворянского Собрания с его беломраморными лестницами, хрустальными люстрами, паркетными полами из драгоценнейших пород дерева, зеркалами и прочей роскошью было отдано молодому поколению под Дворец пионеров и октябрят. (Это здание в Великую Отечественную войну было разграблено и разрушено фашистами).
1935 год. Первомай. Я стою с мамой и отчимом на Сумской улице. У мамы на руках — сестренка, ей уже скоро год.
На тротуаре народ стоит плотной стеной. Милиционеры соблюдают порядок. Вот слышен треск: это завели моторы на площади имени Тевелева танки. Демонстрация начинается!
Она движется уже давно: со всех районов Харькова демонстранты стекаются к площади Тевелева и, пройдя по главной — древней — улице Сумской, они вступят на площадь имени Феликса Эдмундовича Дзержинского. Площадь, самую большую в Европе.
Вот прозвучал горн, и по Сумской, ряд за рядом, прогарцевала конница. Оркестр заливается маршами. А кони, кони! Как красиво они гарцуют в своих белых чулочках!
Но вдруг оркестр заглушает рев моторов — это идут танкетки. Да, да, не «тридцатьчетверки», а еще только малые танки — как их ласково называли, «танкетки». Прошли со знаменами воинские части. Равнение безукоризненное. У взрослых захватило дух.
Прошли девушки и парни в комбинезонах парашютистов, идут отряды осоавиахимовцев. За осоавиахимовцами идут… дзержинцы. Вот это зрелище!
Бывшие беспризорники шли, гордо подняв головы. Ряд за рядом, шли девушки в темно-синих жакетах, темно-синих, в складку, юбочках и необыкновенно белых блузках. За ними — парни, также в синих костюмах и белоснежных рубашках. Складки на брюках и юбках заглажены — обрежешься. У девушек туфельки черные, на маленьком каблучке, у парней — черные ботинки. Школьники-дзержинцы — при пионерских галстуках, а у старших — значки комсомольские, значки «Ворошиловского стрелка», парашютиста. Шли они, чеканя шаг, гордясь собой и на радость народу.
