А уж после них по улице шли нарядные, веселые демонстранты — с песнями, с лозунгами, со знаменами заводов, фабрик, институтов, школ. И вся эта масса стекалась на площадь Дзержинского.
Какие это были незабываемые праздники — Первое Мая и Седьмое Ноября!
Наша детвора — шустрая, любопытная — облазила все закоулки подвалов, лестниц, кладовок, чердаков — где только можно было сунуть свой любопытный нос. Наше любопытство не знало границ. Уж я, тихоня и скромница, и то побывала за компанию кое-где на чердаках и в подвалах, хотя мама мне строго-настрого запрещала совать нос куда не следует. Но когда летом — в школу ходить не нужно, книга на время отложена, рисовать — нарисовалась, вышивать — навышивалась; братишка и сестренка на даче с детсадом, а на дворе, вымощенном булыжником, ребячьи забавы и шум, — как тут не сунуть нос «куда не следует»?
Ура! Ход на чердак не закрыт! Нужно обследовать чердак, посмотреть через чердачное окно во двор — как интересно! А как смотрится улица Соляниковская с высоты! Так далеко видно поверх крыш: видны соседние дворы с их обитателями. И никто не гонит нас с чердака, так как взрослые на работе, а кто дома, тот прячется от жары в прохладной комнате. И все же кто-то вдруг узнает, что мы на чердаке, — поднимается гам, шум. Нас выгоняют, а вечером мама уже знает, где я «путешествовала». Сильно ругается… Но я чистая — на платье ни пылинки. Как я умудрялась везде лазать и не пачкаться — сама не понимаю!
Через ворота с улицы Кузнечной был хозяйственный въезд во двор особняка А.И. Дракиной. Ворота деревянные, двухстворчатые, под узенькой крышей-навесом, покрытой железом. Рядом калитка, тоже под навесом. От калитки, которая никогда после революции не закрывалась на замок, к каменной лестнице на второй этаж бывшего хозяйственного корпуса вела дорожка, выложенная очень красивой миниатюрной керамической плиткой. Плитка была двухцветной, и выложена узором. Когда-то это было очень красиво. Но в 30-е годы XX века плитки уже потрескались, выщербились, края у них вызубрились. Но девочки любили играть на этой дорожке в «классики». Разделят мелом эту дорожку на десять квадратов — два в ширину, в длину пять, пометят цифрами и скачут на одной ножке, подбивая ею же камушек плоский или коробочку — из квадрата в квадрат, да так, чтобы не попасть на черту. Если попадали на черту — то все кричали: «Стратила!» — проиграла, и начинается «скок» следующей участницы игры по считалочке: «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, ты кто такой?» Так, чередуясь и продолжая скакать с того квадрата, в котором «стратил», играли до тех пор, пока кто-либо не заканчивал игру в десятом классе — и выигрывал! Игру можно было начинать сначала. В ней могло быть два и более играющих. Существовало много разнообразных вариантов подбивки камушка: то через один квадрат — «класс», то накрест — из «класса» в «класс».
Было лето 1934 года. Дневной зной немного спал, и мы уже на дорожке. Нам, играющим, по семь-восемь лет. Подрисовали классики, посчитались, и игра началась. Если кто попадал на черту, все хором кричали: «Стратил(а)!» А Лилька негромко приговаривала: «Факт». Мы, малявки, были ошеломлены этим каким-то новым для нас, твердым словом. Мы его не знали, но с этим словом никто не пытался спорить, все молча мирились с этим «фактом». Никто не спрашивал Лильку о значении этого слова. Все держали марку, не теряли своего «достоинства».
Лилька задавалась — это был точно факт. Я не понимала, что значит это слово, но и своей неосведомленности не хотелось выдавать: я и Лилька были ровесницы, нам обеим исполнилось по восемь лет, осенью мы пойдем в школу и будем учиться в одном классе до самой войны (война все перевернет в наших судьбах).
С первого дня мы сидели «на Камчатке» вместе с Лилькой, и по Лилькиной вине в первой же четверти первого класса я получила по поведению отметку «плохо» — то есть «единицу»! Вот был мне ремешок по попе от мамы, вот это да! Тогда только я сообразила, что такое «плохо» по поведению.
А было так: на уроке арифметики или письма Лилька задаст мне шепотом вопрос: какой у меня ответ в примере или как я написала слово, а я ей громко отвечу. Замечания учительницы быстро забывались, так как я увлекалась уроком. Вот, ворона, и схлопотала «плохо» и ремешок. Во второй четверти мы уже сидели врозь, и по поведению с тех пор у меня всегда было только «отлично».
Война нас разбросала. Лилькина мама с сестрой Сарой (старой девой), старшей дочерью Ириной и Лилькой эвакуировались и больше никогда не возвращались в Харьков. После окончания войны Лилька Бродская вышла замуж за нашего одноклассника, круглого отличника Бориса Бабина.
