Он вошел в комнату, увидел пианино, сел за него, открыл и начал играть… Шопена! Замолчал, потом стал упоминать Гейне, Моцарта, говорил о сестре-швестер… Показал на мои волосы. Мы поняли, что у него сестра блондинка. Слово за слово (он, видно, учил русский язык), объяснил где словом, где жестом, что у него отец — владелец фабрики (какой — мы не поняли), что он там работал как рабочий. Сам он совсем не был похож на немца-блондина. Он был высок, плотен, волосы очень темные, вьющиеся; черноглазый. На шее — красный шарф. Вот тут мама осмелилась его спросить: «Вас рот (почему красный)?» Он объяснил, показывая на вену на запястье руки: «Рот тут, нихт голубой. Их бин арбайтер (я рабочий)». Он назвал свое имя: Вальтер. И скоро он ушел, посмотрев на часы. Сказал по-немецки «до свидания». Это было 6 мая 1943 года. А 7 мая он снова вошел днем во двор, позвал: «Виккя-а». Мама вышла из квартиры на веранду. Он стал по-немецки и жестами объяснять, чтобы мама впустила его в дом. Мама спустилась вниз, сняла крюк, и они вместе поднялись на галерею. Он вошел взволнованный, очень серьезный, и стал объяснять, что их танковая часть уходит из города на фронт. Он пришел попрощаться. И, что самое главное, он сжал два кулака и проговорил, ударяя кулак о кулак: «Сталин-Гитлер пук-пук. Их найн тот. Люди нихт тот». Это было откровение: народ и он не хотят умирать, воевать. «Найн криг» — нет войне. Пусть Сталин и Гитлер лоб в лоб бьются, а народу это не нужно.
И это был танкист из отборной дивизии «Мертвая голова». Обманутый, одураченный немецкий народ начинал понимать свое поражение.
Так и ушел в гигантское танковое сражение на харьковско-курском направлении черноглазый рабочий-немец Вальтер со своим красным шарфом на шее под черной формой танкиста.
После освобождения Белгорода в августе 1943 года бои продолжались: огромная территория Родины еще лежала под фашистским сапогом. Немцы за почти два года оккупации Харькова мощно укрепили все подступы к нему.
После неудачных боев в феврале и марте наши стали брать город в кольцо, сосредоточив вокруг Харькова армии трех фронтов: Воронежского, Степного и Юго-Западного. На подступах к городу гремели танковые бои за каждые три, пять, десять, тридцать километров. Тамаровка, Борисовка, Комаровка, Васищево, Безлюдовка, Золочев, Дергачи, Мерефа, Казачья Лопань — да, сколько их горело, страдало, исчезало с лица земли!
А мы — в своем дворике. И уже не так страшен голод, как отсутствие воды. Вот они, реки, но… Воды! Страшная жара все высушила. Нужна вода!
Солнце раскалилось и еще больше разрушает обгорелые от бомбежек остовы зданий. В воздухе стоит отвратительный запах гари и тлена от развалов зданий и разлагающихся в реках людских и лошадиных трупов.
Улицы почти пусты. Не шастает без дела по улицам враг. Закрыто казино на углу Кузнечной и Плетневского переулка. Враги боятся эпидемий, стараются скрыться от смрада, витающего в воздухе. Немцы боятся эпидемии — поэтому, видно, прекращены облавы: не нужна «дохлая скотина» Великой Германии.
Но я и Таня Чуприна отправляемся за водой в самый зной — больше надежды донести до дома драгоценную воду — не отнимет ее какой-либо бугай, не попросит какой-нибудь немец напиться, выливая при этом полведра на себя и на землю.
Наш путь лежит мимо нашей родной школы. Мы решили заглянуть внутрь здания, и были немедленно выгнаны оттуда каким-то злым мужиком. Он нам пригрозил арестом, потому что мы, оказывается, забрели в немецкий штаб: «Хотите, дуры, попасть в душегубку? Так я мигом вас туда отправлю, благо она рядом — во дворе напротив!» Мы пулей выскочили из школы. Но я успела увидеть, что в зале, где у нас проходили уроки физкультуры, на полу валяются наши рисунки, растоптанные конскими копытами и испачканные в навозе. Мои гербы пятнадцати республик, выполненные в акварельных красках, валялись тут же…
Воду мы несем за два с половиной километра от дома. Недалеко от Харьковского моста и истока реки, ближе к нагорному району, немцы установили деревянный сруб над артезианским колодцем. Установили четыре помпы, чтобы качать воду: три — для своих нужд, одна — для населения. Та, что для населения, была отделена оградой. Все живое население собралось сюда: больше негде взять воду. Очередь огромная, стоят люди-скелеты. От других трех помп непрерывно отъезжают немецкие водовозки.
Знойный день изматывает последние наши силенки. Ноша непосильная. Я сама вешу чуть более 25 кг, а держу на коромысле два оцинкованных ведра-«цибарки», по 15 литров, держу драгоценную влагу — целых два ведра, наполненных чистейшей родниковой водой.
Мы с Таней почти у дома. Еще чуть-чуть. В глазах рябит… искрит… Ах, как бы донести это драгоценное добро до дома, не расплескать… Как дорога эта водичка! Как ждут ее дома… Вот мы уже у дома, у наших ворот, входим в калитку, еще чуть-чуть… Останавливаемся у крыльца: отсюда воду уже забирают наши матери.
