Немцы боялись эпидемий. Издали приказ (под угрозой расстрела за неповиновение): «цивильному» населению в кратчайший срок (несколько суток) убрать все скопившиеся фекалии и нечистоты.
Наш дом не пустовал. До войны он был населен в основном еврейскими семьями, и большинство семей эвакуировалось. Но некоторые пустующие квартиры заселили люди, у которых свое жилье было разрушено пожаром или бомбой. Дом тихо жил — затаился; голодал не голодал, а нечистоты накопились, убирать надо.
Посреди двора наметили прямоугольник. От каждой семьи копать надо было за каждого человека по два дня. Мне копать надо было за маму, за Илу, за Алика и за себя. Многовато — голод отнял силы, да что поделаешь. Сестренка и братишка — малыши, мама болеет, а когда здорова, то кому-нибудь что-нибудь шьет — зарабатывает на еду, мыло.
Дни жаркие. Сначала двое старых мужчин выковыривали булыжник, которым был вымощен весь дворик. А уж потом начали рыть яму глубиной 3–4 метра. Почва была, благо, сухая, песчаная. Уже довольно глубоко была вырыта яма, уже заканчивали, и в яме оставались только я да Таня Чуприна, соседка. Мне 16-й год пошел, а Тане — 15-й год. Вдруг случилось событие, которое осталось в моей памяти на всю жизнь, — событие неожиданное, странное.
С начала оккупации ворота и калитка, выходившие на улицу, были всегда закрыты на висячий замок огромного размера. Двор пуст. Я и Таня в яме, и вдруг на краю ямы выросла фигура в черном. Первая мысль — эсэсовец. Как он оказался во дворе? Значит, кто-то не закрыл калитку. Яма глубокая, нам видны из нее только вторые этажи и крыши домов. Как он процокал подкованными сапогами по булыжнику, мы не услышали. Но наши матери услыхали и всполошились. Ведь до этого мы не выходили даже из квартир. В этот же момент раздался крик наших матерей с галереи: «Вика!» — кричала моя мама; «Таня!» — кричала соседка тетя Шура. И тут же голос: «Танья, Виккя-а, Танья, Виккя-а!»
Скорее поднимаемся по стремянке вверх, — на крыльцо, в дверь и, по внутренней лестнице, — бегом на второй этаж, по квартирам: я — налево, Таня — направо. Мама еще и по попе меня огрела. А немец остался во дворе: понаблюдал за нами, постоял и ушел.
А жизнь диктовала свои требования, и пришлось мне в те дни идти на рыбный базар за едой (мама немного заработала в те дни). Рыбный базар находился в начале улицы Рыбной. Когда пришла на базар, то увидела, что вдоль всей Рыбной черной, страшной змеей растянулась нескончаемая лента танков. Какая же это была масса!
О том, что готовилась танковая битва на Курско-Орловской дуге, мы не могли знать. Приемники, радио, велосипеды, мотоциклы, зубоврачебные кресла, фотоаппараты, оружие и тому подобные вещи враг, войдя в город, приказом распорядился сдать в комендатуру. Отчим пропал. Где же черпать сведения — где фронт, где идут бои и что нас ожидает?
А враг развивал свою пропаганду счастливой жизни листовками, плакатами, облавами, расстрелами и прочими угрозами и похвальбой.
6 мая 1943 года я стирала белье, стоя спиной к входу с лестницы на второй этаж. Мама сидела за швейной машинкой у окна. Я стирала дедовским способом — на стиральной гофрированной доске, в цинковом корыте, стоящем на высоком табурете (мама шитьем заработала кусок хозяйственного мыла). Воду я грела в кастрюле на буржуйке, буржуйка растапливалась дровами. (Дрова добывали из разрушенных домов: в дело шли рамы окон, двери, лаги, балки). От буржуйки было жарко, и, чтобы не сорить шитьем в комнате, мама швейную ножную зингеровскую машинку-белошвейку выставила тоже в коридор и шила.
Обе мы были заняты своим делом. И в тот момент громко шумели: я терла белье о доску, мама строчила на машинке.
Он появился неожиданно у меня за спиной. Это был тот эсэсовец, который тогда кричал: «Танья, Виккя-а!». Как он попал сюда? Он начал говорить что-то по-немецки, но мы не понимали его. Тогда он жестами стал показывать, что он хочет войти в дом, говорил, что он «не СС»: «Их нихт СС, их тр-р-р», — и показал на петлицу: там был танк и «мертвая голова».
