Теперь моя родина для меня — ближняя заграница, зарубежье. Странно это: как-то не укладывается в голове. Теперь мне нужно сказать «спасибо» российскому Северодвинску — моей второй родине, где живу уже более 50 лет, за то, что не выживает меня на Украину, как прибалты — русских, не умеющих говорить на их языках. Что бы я делала сейчас на Украине, не умея говорить по-украински? Ну не могу — и баста. Мать моя русская, отец — украинец, но рано умер, и дома разговаривали только по-русски, хотя в русской школе обязательно все учили украинский язык. Читать могу, писать — уже сложнее (без практики), а говорить… Когда в семье отца бабушка, тетушка и моя двоюродная сестра начинали меж собой говорить на украинском языке и я вклинивалась в их разговор со своим «украинским», они, смеясь, морщились: «Говори по-русски». Вот так.
Освобожденный 23 августа 1943 года Харьков ожил: на улицах засуетился народ, ожили разрушенные рынки, стали открываться магазины с хлебом и с продуктами, где народ отоваривался по карточкам.
Первого сентября открылись школы. В школу-семилетку, где до войны было три седьмых класса, по 40 учеников в каждом, в седьмой класс — теперь женской школы — пришло только 20 девчонок, и то шесть из них — переростки, пережившие годы оккупации. Я была из тех шестерых. Мы очень отличались от четырнадцатилетних девчушек, возвратившихся с родителями из эвакуации, и держались особняком. Мы были и ростом выше, и девичьей статью ярче, более самостоятельны. Мы по-своему игнорировали прочую «мелюзгу» и готовы были с азартом защищать свое «я»: ведь по негласному приказу товарища Сталина жители, оставшиеся на оккупированной территории, автоматически считались предателями, невзирая на причины. Вот и существовало в девичьем классе два класса: по возрасту и по статусу.
Пережив неволю, голод, холод, ощутив свободу, шесть девчонок окунулись с радостью в учебу: как же мы истосковались по школе!
Почти два года перерыва из-за оккупации дали свои отрицательные результаты: на первом же уроке русского языка все шестеро схлопотали по единице или двойке. В оккупации было не до правил русского языка. Но память для того и дана, чтобы быстро восстанавливать то, что знал: дела скоро пошли на лад.
Класс зажил обычной школьной жизнью. Кроме русского языка, как и раньше, были уроки украинского. А вместо довоенного английского языка нам начали преподавать немецкий.
Украинский язык мне дается труднее, чем русский: выговор что-то не тот, но на «четверку» тяну. Ох уж этот украинский язык! Мое горе! А ведь в давние времена и украинский, и русский язык были единым языком.
Прошла неделя, вторая учебы. Я с радостью иду в школу: любила я учиться, и учеба после оккупации получает у меня высшую оценку: я учусь! Я не рабыня! Я свободный человек!!!
Мне повезло в жизни на талантливых учителей с большой буквы. Они научили меня терпеливому труду познания, любознательности. Но вот одна учительница перестаралась, и были мгновения, которые могли меня навсегда отвернуть от желания учиться.
А дело было так: как-то после урока украинского языка я вышла из класса и остановилась в коридоре у двери в класс. Вслед за мною вышла учительница — небольшого росточка, ладненькая кареглазая шатеночка. Ее возраст трудно было определить: то ли сорок, то ли шестьдесят лет.
Она обратилась ко мне с вопросом на украинском: «Артеменко, скажите, пожалуйста, вашу маму зовут Лидия?» — «Да!» — «А девичья фамилия — тоже на букву “а”?» — «Арнаутова». — «Вот-вот, я так и знала! Вы ее дочь! Как же вы похожи на маму — копия! А живете вы где?» — «На Кузнечной». — «Вот-вот, правильно. Я знала вашу маму еще девочкой, когда она ходила в гости в дом, где я — студентка украинского отделения филологического факультета Харьковского университета — снимала угол. А ходила ваша мама к подружке — дочери хозяйки квартиры Марии Жук. Ах, как время бежит, и, в то же время, повторяется… Вы мне напомнили мою молодость».
Тут прозвенел звонок: она ушла в учительскую, а я стояла ошеломленная у класса, пока девчонки не потянули меня за собой. В класс заходила учительница русского языка — строгая, грузная, темноволосая дама — настоящая классная дама женской гимназии. С нею у меня тоже возникли особые отношения. Но после этого разговора с учительницей украинского языка моя жизнь превратилась в ад: на каждом уроке — устном или письменном — она поднимала меня с места и заставляла читать или отвечать у доски. У меня уже по утрам начиналась паника: я не хотела идти в любимую школу, но я по-особому любила математику — вот математика перевешивала все, и я шла в школу. Переносила пытку на уроке украинского языка и получала «хорошо». Теперь-то мне уже понятно, что учительница возилась со мной во благо мне же, терпению ее можно было только позавидовать, но одноклассницы меня жалели: видели, во что обернулось для меня сходство с матерью.
