Первого сентября 1943 года первый урок в школе был урок русского языка. Я села за первую парту с Лидой Кошелевой — с ней мы подружились во время оккупации. Тетради у нас уже были. В тетрадях розовые промокашки. Чернила — как и до войны — жидкие; деревянные ручки с перышком № 86. Учебников не было.
Учительница сказала свое имя-отчество: Лидия Александровна. Сообщила, что будем писать диктант — проверять, что осталось в нашей памяти после летних каникул. У нас, шестерых девчонок, каникулы длились два года.
Пока она делала перекличку, я — до войны тихая и примерная школьница — беру ручку, опускаю в чернила и рисую в фас портрет Лидии Александровны на черной парте. Этого мне мало: беру промокашку, промокаю портрет. Он удачен! Лидка Кошелева в ужасе от моей выходки. Но мне и этого мало: я передаю промокашку назад, Кате Семеновой, она — Ане Бабаджан, та — Ларисе Мещанинец и ее подружке — портрет шагает по классу. А на следующий день я получаю тетрадь с диктантом, и там стоит жирная «единица». Лидия Александровна спрашивает: «Артеменко, вы довольны? Будем русским языком заниматься или искусством живописи?» Что я могла ответить? Конечно же, русским языком.
Учебный год двигался вперед. Лидия Александровна заболела: ей было уже под семьдесят, оккупация сильно подорвала ее здоровье. До ее болезни мы проходили творчество А.С. Пушкина. Последнее ее задание перед болезнью — дать в сочинении характеристику Гринева из повести «Капитанская дочка».
Лидия Александровна болела почти два месяца, а я той порой исписала три блокнота, характеризуя образ. Два месяца я просиживала при коптилке по два-три часа (благо, что мама мне не запрещала), черкая, изменяя, добавляя возникшие мысли. И вот сочинение готово — оно заняло тетрадь в клеточку из 18 листов. Орфография и синтаксис проверены. Читаю маме (мама окончила в Харькове гимназию). Мама недовольна многими местами, критикует, и я — в слезы: «Больше никогда не буду тебе читать, ты вечно мною недовольна».
Через два дня в школе появляется Лидия Александровна. Мы сдаем ей наши сочинения. Взяв у меня тетрадь, она говорит: «Сколько же тут будет ошибок — не боитесь?» Я промолчала.
Лидия Александровна снова заболевает. Проходит еще месяц.
Наш класс переводят в то помещение, где я училась с четвертого по шестой класс. Теперь за этой же первой партой сидит белокурая шестнадцатилетняя девица (но по виду похожа на четырнадцатилетнюю — так еще худа), но в своем дворе она постоянно слышит восторженные реплики от тети Эти — Этель Голубевой, матери Абрашки, ровесника (он все еще на фронте). Тетя Этя восклицает с еврейским акцентом: «Викочка, при всех невзгодах ты расцвела как роза!» Вот эта девица сидит и ждет оценки результата своего труда над раскрытием образа Гринева.
Сердце замерло.
Лидия Александровна раздает «пятерочные» сочинения. Это, в основном, сочинения девочек, вернувшихся из эвакуации, — у них учеба не прерывалась. Раздали сочинения с оценкой «четыре». Сердце в пятках: неужели у меня «тройка»? Обидно.
И среди «троечных» моего нет. Настроение упало: «Старалась, трудилась с удовольствием. Что же такое случилось?» И среди «двоек» нет. Значит, «кол»? Почему? Что не так?
Лидия Александровна берет последнюю тетрадь — это моя. Какой же стыд меня ожидает? «Это сочинение я специально оставила напоследок, — говорит Лидия Александровна. — Я прочту его вам». И начинает читать. Прочла все. И говорит: «За это сочинение я ставлю пять, хотелось бы и два плюса добавить, но нет в школе таких оценок. Так чье это сочинение?» Я поднимаюсь из-за парты и говорю: «Мое». Лидия Александровна с полминуты смотрит на меня молча, сочинение не отдает. Спрашивает: «Вы писали его сами, вам никто не помогал?» — «Нет, я сама писала, могу блокноты-черновики показать». — «Кому-нибудь вы читали его?» — «Да, маме, но ей оно не понравилось, она придиралась, я даже с ней поссорилась — никогда больше не буду ей читать…» — «Кто у вас родители?» — «У меня только мама, папа давно умер». — «У мамы какое образование?» — «Гимназия».
Что тут началось! Лидия Александровна вскипела и понесла: «Это не вы писали сочинение! Такие теперь не пишут! Такие писали только в гимназиях. Это вам мама писала. Я вам не верю». Я заплакала: «Я сама писала, я сама, это мое сочинение!» — «И все же я не хочу верить вам. Все. В журнал ставлю пять, но не верю».
Я ее возненавидела. И когда она снова перед болезнью дала нам сочинение о лермонтовском «Мцыри», я написала только на пол-листа. Она, ухмыляясь, с удовольствием поставила мне «три», а годовую оценку с сожалением вывела — «четыре».
