Это был февраль 1945 года. Наши войска добивали гитлеровскую армию, освобождая восточные государства Европы. Харьков освобожден от оккупации еще 23 августа 1943 года. Город трудно, но восстанавливается, народ работает и учится.
День. Мороз злющий — минус 31. В воздухе стоит колючая изморозь. Я иду из техникума к Неле домой. С нею я мало знакома, но она моя однокурсница, мы учимся в одной группе. Вообще, я стараюсь знакомств не заводить. Причина — семейная беда, о которой лучше молчать.
Сегодня Неля в перерыве между лекциями подошла ко мне и говорит: «Я хочу пригласить тебя в гости, хочу угостить тебя салом с хлебом. Пойдешь? — быстро проговорила она. — Ты не торопишься домой? Идем, пожалуйста».
Мне ее предложение показалось странным и неожиданным — мы с Нелей не были дружны до этого.
В группе Неля появилась так же неожиданно, как и я — в ноябре 1944 года. Меня тогда чуть не исключили из списков: я отсутствовала весь октябрь. А Неля то посещала занятия, то исчезала, но ее не исключили.
По погоде, мы были одеты довольно легко; обе очень мерзли на лекциях в еще не отапливаемых помещениях. А на улице мороз пробирал до костей.
Неля по дороге все успокаивала, что скоро придем.
Идем пешком — на транспорт нет денег — на край города, где я никогда не бывала, хотя это и старый район. Улицы пустынны. От разрушенных домов веет колючим холодом: на стенах их иней. На Неле вся одежда черная. В матерчатых бурочках на вате, с резиновыми галошами, я уже не чувствовала ног и шла за Нелей автоматически. Руки мои спрятаны в самодельные рукавички: шерстяная сеточка, вязанная крючком (ниток было мало), на подкладке из тонких чулок в несколько слоев, да еще в муфточку из старой потрепанной норковой шкурки — сама сшила. Но руки уже отморожены: правая кисть вся в волдырях. Пальто из тонкого светло-коричневого сукна — старенькое, на вате, с воротником из искусственного меха. А вот на голове, чуть прикрывая уши, красовалась черная шляпа «маленькая мама». Эту шляпу я нашла в старом сундуке. Привела ее в порядок, старательно почистив щеткой и украсив по краю маленьких полей вилюшками — узором из узкой полоски, отрезанной от полей велюровой шляпы песочного цвета — шляпы моего отца.
Я вечно голодная — денег нет и на еду, и на дрова. Стипендии хватает на два листа чертежной бумаги «александрийка» и один кохиноровский карандаш. Поэтому, ничего не объясняя Неле, я пошла к ней домой: может, у нее согреюсь и поем.
По дороге Неля беспрерывно разговаривала: «Знаешь, у меня мама умерла в эвакуации, и отец женился вторично. У него хорошая работа, и еда у нас есть. Я тебя угощу хлебом с салом. У меня есть брат. Он старше меня на четыре года и учится на юриста — уже второкурсник. Мачеху я ненавижу, а брат с ней ладит».
Шли мы долго. Сократить путь не было возможности: в старом городе не пройти где-нибудь наискосок, проходных дворов не было. Идти было трудно по обледеневшему тротуару. Лишь кое-где изредка сердобольный человек посыпал тропу печной золой, а чаще тропа сияла, как скользонка. Наконец Неля проговорила: «Пришли».
Перед нами было здание, похожее, скорее, на фабричный корпус из темно-красного кирпича. Неля открыла массивную, как ворота, дверь. Мы оказались в длинном просторном коридоре, тускло освещенном одной-единственной лампочкой. Мы прошли в конец коридора и оказались еще перед одной массивной дверью. Неля достала из кармана тяжелый ключ, повернула его в скважине, и за дверью со скрежетом отодвинулся толстый длинный засов.
Войдя в квартиру, я увидела какое-то странное жилье: это была огромных размеров — в длину, ширину и высоту — комната. Окна были где-то под потолком. Комната была мрачной, темной, неуютной. Мебель была всевозможных форм и расцветок, топорной работы. Видно, собиралась с миру по нитке. У одной из стен стоял огромный не то ларь, не то сундук, выкрашенный в белый цвет. Ларь был закрыт на огромный висячий замок.
Неля разозлилась. Начала плакать: «Я есть хочу, а она все прячет от меня, жадюга».
Брата дома не было. А Неля хотела нас познакомить. Но это даже было и хорошо: мне совсем не хотелось знакомиться. Я была изгоем в обществе — дочерью оклеветанной, арестованной матери, падчерицей оклеветанного, пропавшего еще в оккупацию отчима. Мне было не до знакомств: совсем недавно мне было четко указано, кто я есть и как мне себя должно вести. Домкомша, которая встретила меня на улице уже после ареста мамы и тети, орала на всю улицу: «А, ты тут?! Это почему ты не с ними?! Тебе тоже должно быть там!» Каково было мне?
Почему Неля захотела меня накормить? Почему? Ведь мы не были подругами. Она обо мне ничего не знала. В группе меня по наряду принимали за профессорскую дочку (об этом я узнаю позже — на летних каникулах).
Я собралась домой, но Неля меня не отпускала. А мне было все равно, где быть, куда идти — дома холодно, еды нет. Неля, покружив по комнате, пошарив под подушками, под одеялами, решила идти к бабушке.
«Бабушка — мамина мама — меня и тебя накормит и обогреет. Она живет на Москалевке в собственном доме. Идем. Она добрая».
