Товарняк сплошь состоял из вагонов, доверху загруженных круглым лесом. Мальчишки (тоже 30 человек) и их классный руководитель быстро стали взбираться на эти вагоны и тащить за собой девчонок с их тощим скарбом. Только успели вскарабкаться, как загудел далекий паровозный гудок и состав двинулся.
В темноте никого не забыли. Ура! Едем, песни поем! Но сон все равно одолел, и мы уснули. Проснулись, когда уже был день, и состав плавно остановился. Мы приехали! Станция Сахновщина. Когда увидели, как надо слезать, то девчонки растерялись. При посадке мальчишки тянули за руки, подталкивали в темноте. А сейчас? Да и высоко! Куда ногу поставить? Но мальчишки и тут оказались рыцарями. Спустили и девчонок, и вещи.
Тут выяснилось, что за нами уже приехали уполномоченные из двух совхозов. Мальчишки поедут за 30 км от станции в один совхоз, а мы, девчонки, пойдем за 40 км в другой. Распрощались с мальчишками и пошли. Благо, за нами прислали одну лошаденку с подводой. На подводу взгромоздили все чемоданы, и наша тощая лошадка всю дорогу везла еще попеременно по одной девчонке. Вечером добрались до центральной усадьбы совхоза. Там нас покормили чудесным пшенным кулешом, и мы улеглись спать. Нам была отведена классная комната в школе.
Спали мы сутки! Проснулась я вечером, при закате солнышка. И все не могла сообразить, какое же сейчас время суток — утро или вечер. Оказывается, по своей слабости я проспала дольше всех, и меня не будили. Колхозники нас, городских — тощих, голодных, очень жалели.
Возвратившись из совхоза, я заметила какую-то перемену в маме, но не могла ничего понять. Она никогда со мной не откровенничала, подружками мы не были.
Через пару дней после моего приезда из совхоза мама говорит: «Вика, я тебя больше содержать не могу. Ты получила семилетнее образование, тебе уже 17 лет. Ты уже взрослая, начинай сама себя обеспечивать. Я и так всю жизнь тянула, растила тебя без отца. Он сдох, а мне оставил тебя. Я выполнила свой долг. Теперь заботься о себе сама. Иди учиться туда, где стипендии есть, или иди работать. Ты хотела в художественный институт поступать, но для этого нужно образование десять классов. Но я не могу уже тебя содержать. Ты можешь поступить в строительный техникум, там есть архитектурное отделение. Иди и устраивайся, сама хлопочи. Ты знаешь, что на Кузнечной, 4, живет художница, которой я шила. Ты когда-то носила ей шитые вещи, она видела твои детские рисунки. А ее сын — директор этого техникума. Иди и неси в техникум свои рисунки. Я разговаривала с ней, она обещала помочь, поговорить с сыном». — «Мама, но мои рисунки погибли все в школе под навозом и копытами лошадей… Что я понесу в техникум?» — «Неси что осталось. Они знают о тебе многое. Иди».
И я пошла.
Я опоздала — группа уже была сформирована. Но мой жалкий вид, видимо, так подействовал, что меня пригласили на завтра. Назавтра я пришла к директору.
За столом сидел очень красивый мужчина с карими глазами, волнистыми темно-русыми волосами, в синем костюме и белой рубашке. Его голос был баритон необыкновенно мягкого тембра. Я видела его когда-то у его матери.
Директор взял мои рисунки, посмотрел и сказал, что экзамена по рисунку мне сдавать не нужно и чтобы я пришла дня через два: будет набрана вторая группа. Через два дня я узнала, что зачислена на первый курс Харьковского архитектурно-строительного техникума, на архитектурное отделение. Занятия начнутся 2 октября 1944 года, так как старшие группы сейчас на уборке урожая в области.
Наступили последние дни моей прежней жизни, которые оборвутся для меня очень трагично и неожиданно. Мама, хоть и считала меня уже взрослой, но не подготовила меня к самостоятельной жизни и не дала даже намека на надвигающуюся беду. Зря мама так сурово «выгоняла» меня в самостоятельную жизнь. Лучше бы она сообщила, что ей грозит арест, и подготовила меня более разумно и тепло, а не врала, что наш участковый милиционер временно живет и спит теперь на моем диване в большой комнате потому, что ждет место в общежитии, так как к нему приедет из Днепропетровска семья. (Видимо, в это время мама была уже под домашним наблюдением и арестом. Очевидно, ей дали время что-то сделать дома для детей. Да и обвинения в ее адрес, как видно, были шиты белыми нитками, и искали дополнительных улик. Она была осуждена по навету). А то сначала мама огорошила меня, оскорбляя при том отца, а потом меня пришиб, как ударом по голове, ее арест. Ведь мама знала, что будет.
Она в ту пору еще успела сшить мне зимнее пальто — перешила из старых. А сама ушла из дома в старом пальто с разорванными на локтях рукавами. Мы, ее дети, остались без зимней обуви, а малыши — в старой одежке; были выгнаны на улицу, а квартира опечатана, и все добро, что было в квартире, конфисковано и потом, видимо, попало в руки домоуправа, Маньшиных, Захара Гужвы, Виктора Фомичева (энкавэдэшника) и Гришки Глузкина, чья бабушка отдала нам на сохранение гардероб с зеркалом из богемского стекла, когда их семью отправляли в гетто.
