— Послушай, Кэрриган, — мэр потер шею и выпил залпом ром, поднесенный женой, — ты совсем с ума сошел в своей мастерской! Какие книги? — он не знал, с чего начать, — кто тебя знает, может ты ром с ослиной мочой мешаешь, и у тебя от этого в голове переклинило, — некто в кресле слева от Билла прыснул со смеху, — в любом случае, мне лично, думаю и городу тоже, твои планы не интересны, если они не связаны с новым изобретением, представляющим угрозу здоровью горожан, — смех усилился, — ты волен идти, куда тебе только вздумается! Одно запомни, от меня ты ничего не получишь, ни самой что ни на есть старой кобыленки! И так сегодня в Хэйлстоуне хватает проблем! — Большой Люк чувствовал, как ром мягкой лапой вкрадывается в его мозг, изрядно припеченный полуденным солнцем, и радовался возможности высказать Биллу в лицо все, что вздумается. При тихом и почтенном поведении это было не возможно. Поводы, сколько всего не запланированного могло бы свершиться в мире, найдись на это повод!
Сегодня сложно было вспомнить, когда это началось. В молодости бил Кэрриган был красив и находчив, о нем мечтали все незамужние женщины Хэйлстоуна не зависимо от возраста, а к достоинствам Большого Луи относилось только то, что он сын мэра. Или когда Уильям вернулся с большой земли и рассказал, что его изобретения и открытия признали в Академии наук Ки-стоуна и наградили грамотой — Большой Люк корпел за канцелярской работой. Может, когда Билл привел из народа охотников девушку, красоты которой ничего не было достойно, ни солнце, ни звезды, притом еще с хорошими родственными связями, как полагал Луи. Главное, что сегодня Билл превратился в застенчивого неудачника, а Большой Луи стал мэром города, и от его решений зависела вся жизнь Хэйлстоуна. Луи на миг удивился в себе, когда успела произойти с Кэрриганом столь разительная перемена. Он не догадывался, что частично и сам был к этому причастен. «Ничего особенного, этот Кэрриган. Вон, часы мои вторую неделю починить не может». Как известно, слова человека с таким положением, как у Люка, просто так не растворяются в воздухе. Сознательно он ему никогда не вредил.
Мэр торжествовал.
— Как смеешь ты вообще врываться в мой дом! Тебе не жалко Кеннетов — у них беда, а ты со своими бредовыми россказнями!
— Я.
— Хватит, я достаточно натерпелся от твоего семейства, — спроси Большого Люка сейчас, что именно он терпел, он бы не ответил.
— Делай, что хочешь со своей жизнью, нас только в это не впутывай, иначе ты меня знаешь, я слов на ветер не пускаю!
Большой Люк стоял, и живот его колыхался от негодования.
Билл вскочил с кресла, кровь опять хлынула ему в лицо. В конце концов, подумал он, давно ли мы с этим увальнем пугали ночью деревенских жителей, все перемазанные грязью! Ответить что-то Уильям не сообразил, он сделал два шага навстречу мэру и непонятно резко махнул рукой в воздухе — Билл опять не успел определиться с действием. Момент был упущен, он вышел из мэрского дома, каждым шагом вбивая сваи, видимо надеясь этим подкосить фундамент здания, чтоб оно рухнуло.
Все начали оживленно обсуждать случившееся, понадобился второй поднос с печеньем.
Хэфмайер побежал за Биллом, никто не заметил, как он выскользнул и не почувствовал разницы. Стул остался пустовать.
***
Когда Джеймс свернул на другую улицу и оставил его, Билл не заметил. Закончив рассказывать сыну о мертвецах и сокровищах, Уильям погрузился в предстоящие хлопоты, препятствия, проблемы, и прямиком шел к мэру.
В то время как в «доме с зеленой крышей» происходила выше обозначенная перепалка, Джеймс бродил по городу в поисках Брайана. Он обошел свой дом со стороны сарая и увидел Джейн. Она сидела под соломенным навесом, обхватив колени, и смотрела на возню цыплят отсутствующим взглядом. У Джеймса что-то кольнуло внутри: прежде лицо его сестры всегда красноречиво свидетельствовало о ее настроении и чувствах. По нему можно было читать, не боясь ошибки. Джеймс посмеивался над этим и считал это одним из главнейших ее недостатков. Теперь же, по нему нельзя было прочесть ничего, как на чистом белом листе. Черты лица Джейн заострились, и словно потухла внутри свеча. Джеймс ожидал от нее отчаяния и горя, слез, чего угодно, только не пустоты, в которой ощущалась глубинная нарастающая жестокость. Он никогда бы не поверил в то, что она способна на такую перемену. Несколько часов назад Джейн, найдя место, где ее не могли видеть или слышать — дубовую рощу — наревелась вдоволь и накричалась в одиночестве, ломая ветки, пока бешенство от бессилия не переродилось в известное одной ей решение. Джеймс, глядя на нее, подумал, что она, как никогда, похожа на мать.
