или менее непосредстве нная зависимость от аффекта. Но так же точно, как
совершенно незаконно определять природу интеллекта по начальным, элементарным
формам, которые избирает Левин, невозможно принимать отношения между интеллектом
и аффектом, существующие на ранней ступени развития, за нечто неизменное и
постоянное, за нечто типическое и закономерное для всего процесса развития. Как
мы уже упоминали, В. Келер справедливо замечает, что нигде интеллектуализм не
оказывается столь несостоятельным, как в теории интеллекта. Д о последнего
времени несостоятельность интеллектуализма обнаруживали главным образом тогда,
когда интеллектуалистическую точку зрения пытались применять к объяснению
природы аффектов и воли. Но Келер не без основания утверждает, что эта точка
зрения о казывается еще более порочной, когда ее пытаются применить к анализу
самого интеллекта и, таким образом, вывести природу интеллекта и его развития из
него самого. Левин избежал этого упрека, поскольку он пытается вывести интеллект
и его природу из осо бенностей аффективной жизни. Но он при этом впадает в две
другие не менее серьезные методологические ошибки.
Как и большинство представителей структурной психологии, Левин склонен
отрицать, сам того не сознавая, наличие всех специфических закономерностей,
присущих мышлению. Верно, что интеллект нельзя полностью объяснить из него
самого, что он построен и дей ствует не по законам мышления, так как не является
искусственно созданным мыслью человека образованием, а представляет естественно
развившуюся функцию человеческого мозга, функцию человеческого сознания. Но
верно и то, что при изучении интеллекта и ег о особенностей невозможно
игнорировать специфические закономерности мышления и принимать их за простое
зеркальное отображение закономерностей, господствующих в аффективной сфере, или
тень, отбрасываемую аффектом.
Вероятно, и это самое главное, Левин, избегая опасности интеллектуализма,
попадает в другую опасность, совершенно аналогичную первой. В учении о воле он
впадает в волюнтаризм" Между тем мы могли бы с полным правом применить к
волюнтаризму то, что сказ ано Келером об интеллектуализме, и утверждать, что
нигде волюнтаризм не обнаруживает в такой мере своей несостоятельности, как в
учении о воле. Так же точно, как нельзя природу мышления вывести из него самого,
игнорируя всю историю мышления, систему связей, зависимостей и отношений, в
которых только и возникает мышление, нельзя вывести природу воли из нее самой,
игнорируя сознание в целом и все те сложнейшие связи и зависимости, в которых
фактически только возникает и развивается человеческая воля.
В сущности методологический порок интеллектуализма и волюнтаризма один и тот
же-метафизичность обоих учений, которая присуща им в одинаковой мере. Основной
грех интеллектуализма в том, что интеллект рассматривается как изначальная,
неизменная и самобы тная сущность вне реальной истории его развития и вне
реальных условий его функционирования. Основной порок волюнтаризма тот же. Он
рассматривает волю, эту первоначальную динамическую основу психической жизни,
так же, как самобытную, изначальную и авт ономную сущность, изолированную от
реальных условий его существования и не подвергающуюся никаким изменениям в ходе
развития.
Таким образом, критический анализ динамической теории детского слабоумия
заставляет нас сделать вывод, что общая несостоятельность теории интеллекта и
теории воли, как они представлены в современной структурной психологии,
обусловливает и несостоятель ность частной теории Левина. Но в теории Левина,
как мы уже сказали, и особенно в ее экспериментальной основе, содержится в
высшей степени ценное ядро, которое мы должны вышелушить для того, чтобы найти
более правильное построение нашей рабочей гипоте зы о природе детского
слабоумия. Это ядро, как уже говорилось, заключается в идее единства аффективных
и интеллектуальных процессов. Везде, где динамическая теория слабоумия проводит
более или менее последовательно идею единства, она продвигает вперед научные
знания в этом вопросе; везде, где теория изменяет этой идее, она возвращает нас
вспять к давно оставленным и имеющим лишь историческое значение научным
представлениям.
Для того чтобы вскрыть правильное ядро динамической теории и отбросить
шелуху, которой оно окружено, необходимо прежде всего достаточно ясно и
отчетливо выделить скрытые, содержащиеся в теории и не осознанные ее автором
положения о единстве аффекта и интеллекта. Для этого мы должны прежде всего
внести одно существенное изменение в теоретические выводы, которые делает Левин
на основании своих экспериментальных данных. Постараемся пояснить нашу мысль на
одном частном вопросе.
К. Левин рассматривает конкретность мышления как одну из существеннейших
особенностей интеллекта слабоумного ребенка, но самую конкретность мышления он
