видел его в генеральской папахе, лампасах… Но как следователя его уже забыли. А вот как писателя, драматурга, сценариста помнят. Переиздают как классика.
– Был. Значит, тоже в прошлом. А сейчас, в наши дни? –
решила не отступать Ольга Арчиловна.
– И в наши дни многие юристы пишут музыку, сочиняют стихи, рисуют. А кто из них станет великим – скажет будущее. Ведь большое видится на расстоянии. Так?
Пройдет время, может, и нашего Батю будут вспоминать не как прокурора области, а как великого живописца или архитектора.
Меженцев поднял голову, насторожился. Сказанное было неожиданным и для Дагуровой.
Почувствовав интерес к своему рассказу, Новожилов продолжал:
– Да, да, рисует. Одной рукой. Вы бы видели, как рисует! Никому не подражает, никого не копирует. У него свое видение, своя манера письма. Кто знает, минут годы, увидят потомки и оценят. А сейчас он никому не показывает, нигде не выставляется. И даже ни с кем не говорит на эту тему. Не хочет. Считает, что будут оценивать его работу необъективно, мол, инвалид, одной рукой…
– А как вам удалось увидеть? – заинтересовался профессор.
– Дело случая, – уклонился от ответа Новожилов. – А
вот домик, что смастерил Василий Васильевич вместе с женой на своем садово-огородном участке, можете посмотреть. Рядом с моим финским стоит. Приезжайте, посмотрите и не поверите, что Батя из дерева сам сделал.
Кажется, из кружева…
Оставшийся вечер Меженцев и Новожилов проговорили о Рерихе. Тот и другой очень ценили этого художника, влюбленного в Индию, Тибет, где Алексею Варфоломеевичу так и не удалось побывать, но куда он все-таки надеялся когда-нибудь отправиться; посетить загадочную
Лхасу – столицу ламаизма, прикоснуться к древним рукописям, осмотреть знаменитые храмы.
«Счастливый, – подумала о нем Ольга Арчиловна. –
Мечтает, как будто ему нет еще и двадцати… А сколько вокруг совсем молодых, которым уже ничего не хочется. И
если хочется, то такого примитивного и ничтожного: заграничную дубленку, югославский мебельный гарнитур и как предел мечтаний – собственный автомобиль… Интересно, сохраним ли мы с Виталием в эти годы такую бодрость и оптимизм духа?»
…Утром, когда Аделина принесла в «академгородок»
молоко, Дагурова попросила ее зайти. Когда следователь достала бланк допроса, ей показалось, что Кучумова на мгновение растерялась.
– Хочу выяснить насчет карабина, – сказала Ольга
Арчиловна, заполняя бланк.
– Какого? – хмуро посмотрела на нее Аделина.
– Того самого, что вы получили в дирекции заповедника. – Дагурова назвала дату выдачи. – Когда и кому непосредственно вы его сдали?
– Лукичу… Давно сдала, три года назад.
– Гай утверждает, что вы не сдавали карабин.
Аделина удивленно посмотрела на следователя.
Впервые Ольга Арчиловна видела на ее лице смятение.
– Утверждает! – воскликнула Аделина. – Отдала ему лично в руки! Забыл он, что ли? Еще в угол поставил, между окном и сейфом. А патроны – в стол… Сердитый был, видать, ругался с кем-то, – частила Аделина.
– Никакого оформления сдачи ружья не было?
– Лукич сказал: оставь, потом запишу… Больше ничего не говорил.
– Прошу вас, вспомните, когда точно это было.
– Летом, кажется. – Аделина задумалась, по-детски хлопая глазами. – Июнь. Нет, июль. В самом начале.
Прошло месяца два, как меня перевели из лесников в лаборантки… Думаю: зачем висит у меня без цели винтарь?
Хоть и старый, а кому-то нужен…
– Значит, дату не помните? – уточнила Ольга Арчиловна.
– Ты помнишь, что делала три года назад? – раздраженно спросила Кучумова.
– Прямо не знаю, кто из вас забыл, – задумчиво проговорила следователь. – Федор Лукич или вы?
– Мне не веришь? – пожала плечами Кучумова.
– Просто того карабина у Гая нет…
– Откуда ты знаешь? – почти выкрикнула Аделина.
– На той неделе была ревизия. Карабина, выданного вам семь лет назад, не оказалось, – спокойно объяснила следователь, отметив про себя реакцию Кучумовой.
– Спроси у Гая, куда он его дел! Спроси! Я видела мой винтарь у него в мастерской!
– Когда? В какой мастерской?
– В воскресенье! Когда Авдонина застрелили… А
мастерская у него в Турунгайше… Чучела там свои делает… Домик с решетками видели? Коричневый такой…
Дагурова вспомнила: тот домик стоит несколько в стороне от других домов на центральной усадьбе.
– Почему вы думаете, что это именно то ружье? –
спросила Дагурова.
– Сразу отличу. У них ТОЗы, а у меня «Барс» был. Да и по ремню вижу. Сама плела. Из замши… Я два раза в неделю обязательно убираюсь в гаевской мастерской. Полы мою, пыль вытираю… Винтарь в воскресенье висел.
– Вы это точно помните? – спросила Дагурова, глядя прямо в глаза Кучумовой.
Та ничего не ответила. Только усмехнулась.
– Хорошо, пойдемте, – сказала Дагурова, поднимаясь. –
К Гаю пойдем.
Кучумова покорно согласилась.
Ольга Арчиловна прихватила свои записи, а также магнитофон. Шли они быстро. Молчали. Следователь изредка бросала взгляд на спутницу. Аделина вдруг остановилась.
– Ты мне не веришь. Лукичу поверишь! – сказала она зло.
– С чего вы это взяли? – не сдержавшись, сердито спросила Дагурова.
– Танцевала с ним! Шепталась…
