Когда Эболи вез губернатора в замок, ван де Вельде был бледен и раздражителен после пьянства накануне. Эболи оставил записку в щели в стене. Там говорилось: «Вечером последнего дня не ешьте ничего, что принесут с кухни».
В тот вечер Хэл вылил рагу из котелка в отхожее ведро до того, как кто-нибудь из мужчин соблазнился и попробовал хоть кусочек. Горячий пар наполнил камеру, и для голодных матросов он был подобен обещанию вечной жизни. Они стонали, скрипели зубами и проклинали Хэла, свою судьбу и самих себя, видя, как пропадает такое добро.
Наутро в привычный час тюрьма начала просыпаться. Задолго до того, как рассвет обрисовал четыре маленьких зарешеченных оконца, мужчины уже бормотали, просыпаясь, прокашливались и один за другим тащились к отхожему месту. Потом, когда до них дошло все значение этого дня, их охватило суровое, напряженное молчание.
Постепенно дневной свет просачивался внутрь, и пленники искоса поглядывали друг на друга. Им никогда прежде не приходилось засиживаться в камере так долго. Обычно они приступали к работе на стенах на час раньше, чем сегодня.
Наконец Мансеер загремел ключами, отпирая замок. Выглядел он бледным и больным. Двое солдат, пришедших с ним, чувствовали себя не лучше.
— Что с тобой, Мансеер? — спросил Хэл. — Мы уж подумали, что ты потерял к нам интерес и мы больше никогда тебя не увидим.
Этот тюремщик был настоящим простаком, не слишком злобным, и за долгие месяцы Хэл сумел наладить с ним неплохие отношения.
— Да я всю ночь просидел в сортире, — простонал Мансеер. — И не в одиночестве, потому что весь гарнизон пытался забраться туда вместе со мной. Даже сейчас половина из них все еще валяется на койках…
Он умолк, потому что в животе у него заурчало, словно где-то вдалеке раздался гром, и его лицо отчаянно исказилось.
— Ну вот опять! Клянусь, я убью этого поганого повара!
Он бросился вверх по лестнице, и пленникам пришлось ждать еще полчаса, после чего он вернулся и отпер решетчатую дверь, чтобы вывести приговоренных во двор.
Хьюго Бернард уже ждал там, чтобы принять у него несчастных. И настроение у него было отвратительным.
— Нам так придется половину дня потерять! — рявкнул он на Мансеера. — Полковник Шредер меня за это проклянет, а я тогда все это выдам тебе, Мансеер!
Он повернулся к цепочке приговоренных:
— И нечего тут ухмыляться, выродки! Видит Бог, вы мне сделаете всю дневную работу, даже если мне придется продержать вас на лесах до полуночи! Ну, вперед, и побыстрее!
Бернард явно чувствовал себя прекрасно, он раскраснелся и исходил злобой. Ясно было, что колики и понос, пробравшие весь гарнизон, его не коснулись. Хэл вспомнил, как Мансеер говорил, что Бернард живет с какой-то женщиной-готтентоткой на берегу и не питается в гарнизонной столовой.
Хэл быстро огляделся по сторонам, шагая через двор к лестнице. Солнце уже поднялось, его лучи освещали западный редут замка. Тюремщиков и стражей было меньше половины обычного: один страж вместо четырех у ворот, никого у входа в арсенал и лишь один у подножия лестницы, что вела в контору компании и комнаты губернатора на южной стороне двора.
Когда Хэл вскарабкался по лестнице на самый верх стены, он посмотрел через плац в сторону дороги — за деревьями виднелась крыша губернаторского дома.
— Поспеши, Эболи! — прошептал он. — Мы тебя ждем.
Эболи подъехал к парадному входу резиденции на несколько минут раньше, чем приказала ему жена губернатора, и остановил лошадей перед портиком. Почти в то же мгновенье из дверей вышла Сакиина и окликнула его:
— Эболи! У мистрис там несколько вещей, их нужно отнести в карету.
Говорила Сакиина легко и спокойно, ни малейшего напряжения не слышалось в ее голосе.
— Пожалуйста, пойдем, принесешь их.
Это говорилось для тех, кто, как знала Сакиина, наверняка их слышал.
Эболи послушно поставил колеса кареты на тормоз и, что-то тихонько сказав лошадям, спрыгнул с кучерского сиденья. Двигался он без спешки и с безмятежным лицом прошел в дом следом за Сакииной. Через минуту он появился снова, неся свернутый шелковый ковер и несколько кожаных седельных сумок. Обойдя карету, он уложил все в багажный ящик и закрыл крышку.
Ничего подозрительного в его движениях не ощущалось, никакой суетливости, способной насторожить кого-то из рабов. Две горничные, занятые на передней террасе, даже не глянули в его сторону.
Эболи вернулся на свое место и взял поводья, ожидая с бесконечным терпением раба.
Катинка задерживалась, но это было делом обычным. Наконец она появилась — в облаке аромата французских духов, шелестя шелками; быстро сбежав по ступеням, она попутно выбранила Сакиину за какой-то воображаемый недосмотр. Сакиина с улыбкой раскаяния бесшумно скользила рядом с ней на маленьких ножках.
Катинка села в карету, как королева, спешащая на коронацию, и властно приказала Сакиине:
— Иди сюда, садись рядом со мной!
