Шредер лежал неподвижно на прогретой солнцем дороге, и Хэл на мгновение испугался, что тот сломал себе шею. Он чуть не бросился ему на помощь, но тут Шредер неуверенно шевельнулся, и Хэл замер. Карета быстро катила прочь, и все кричали:
— Назад, Гандвана!
— Оставь ты этого урода, сэр Генри! — Дэниел подскочил к нему и, схватив за руку, потащил прочь. — Он не мертв, а вот мы — скоро будем, если задержимся здесь еще немного.
Несколько первых шагов Хэл сопротивлялся, пытаясь вырваться из хватки Дэниела.
— Это не может так закончиться! Неужели ты не понимаешь, Дэнни?
— Я все прекрасно понимаю, — проворчал Большой Дэниел.
В этот миг Шредер, пошатываясь, приподнялся и сел посреди дороги. Гравий ободрал кожу на одной стороне его лица, но полковник пытался встать. Упав, он повторял попытку.
— Все с ним в порядке, — сказал наконец Хэл с облегчением, почти удивившим его самого, и позволил наконец Дэниелу увести себя.
— Эй! — крикнул Дэниел, когда они догнали карету. — Он настолько в порядке, что вполне сможет отрубить тебе кое-что, когда вы встретитесь в следующий раз. От него нам так просто не избавиться.
Пока они догоняли карету, Эболи придержал скакунов, и теперь Хэл снова схватился за уздечку головной лошади. Оглянувшись, он увидел, что Шредер уже стоит на дороге, пыльный и окровавленный, рука его по-прежнему держала меч. Полковник даже пытался тащиться следом за каретой, шатаясь, как будто проглотил бутылку дешевого джина.
Они удалялись от него рысью, и Шредер бросил попытки угнаться за каретой, зато начал кричать вслед:
— Видит Бог, Генри Кортни, я до тебя доберусь, пусть даже мне придется идти за тобой до самых ворот ада! Я тебя не забуду, сэр, я тебе все припомню!
— Когда явишься, прихвати с собой этот меч, который ты у меня украл! — крикнул в ответ Хэл. — Я насажу тебя на него, как свинью на вертел!
Матросы разразились хохотом и распрощались с полковником непристойными жестами.
— Катинка! Милая! — Шредер сменил тон. — Не отчаивайся! Я тебя спасу! Клянусь могилой моего отца! Я люблю тебя больше жизни!
Во время всех этих криков, перебранок и стрельбы ван де Вельде сидел, съежившись, на полу кареты. Но теперь он снова взобрался на сиденье и свирепым взглядом уставился на одинокую фигуру на дороге.
— Он что, сумасшедший? Как он смеет вот так обращаться к моей жене? — Он повернул к Катинке красное лицо и дрожащий подбородок. — Мадам, я надеюсь, вы не давали повода этому солдафону говорить вам такое?
— Уверяю, минхеер, его слова потрясли меня не меньше, чем тебя! Это настоящее оскорбление, и я очень прошу призвать его к ответу при первой же возможности! — ответила Катинка, одной рукой держась за ручку в дверце кареты, а другой придерживая чепчик.
— Я сделаю лучше, мадам. Он сядет на первый же корабль, что пойдет в Амстердам. Я не стану терпеть такую наглость. Более того, это именно он в ответе за то положение, в котором мы теперь находимся. Как командующий крепости он отвечает за заключенных. И их побег — следствие его некомпетентности и пренебрежения своими обязанностями. Этот ублюдок не имеет права говорить с тобой таким образом!
— Ах, почему же, имеет, — нежно заговорила Сакиина. — Полковник Шредер имеет право победителя. Твоя жена лежала под ним достаточно часто, раскинув ножки во всю ширь, так что он вправе называть ее милой, а если ему захочется быть честным, то может назвать и дешевой шлюхой.
— Заткнись, Сакиина! — завизжала Катинка. — Ты что, с ума сошла? Не забывай свое место! Ты — рабыня!
— Нет, мадам. Больше не рабыня. Я теперь свободная женщина, а вот ты — пленница, — ответила Сакиина. — Так что я могу тебе говорить все, что мне захочется, в особенности если это чистая правда.
Она повернулась к ван де Вельде:
— Твоя жена и галантный полковник развлекались друг с другом так нагло, что приводили в восторг всех сплетников в колонии. Они пристроили на твою голову пару таких здоровенных рогов, что они тяжелы даже для твоего жирного тела.
— Тебя следует хорошенько высечь, — пробормотал ван де Вельде, задыхаясь. — Ты не просто рабыня, ты сука!
— Ты не прав. — Алтуда приставил острие драгоценной турецкой сабли к огромному животу губернатора. — И ты немедленно извинишься за оскорбление, нанесенное моей сестре.
— Извиняться перед рабыней? Никогда! — взревел ван де Вельде.
Но Алтуда на этот раз кольнул его сильнее, и рев превратился в писк, как будто из надутого свиного пузыря выпустили воздух.
— Ты извинишься не перед рабыней, а перед рожденной на свободе принцессой с острова Бали, — поправил Алтуда губернатора. — И быстро!
— Прошу прощения, мадам… — процедил ван де Вельде сквозь стиснутые зубы.
— Вы так любезны, сэр…
Сакиина улыбнулась ему. Ван де Вельде откинулся на спинку сиденья и больше не произнес ни слова, но уставился злобным взглядом на жену.
