– Смертное мучение, разумеется, – ответил Верховный проктор. – Месяц Смертного мучения, месяц нахождения на грани Смертного перехода. Тебе предстоит еще не раз испить изумрудное вино и познать иные способы приблизиться к нашей Госпоже, готовой принять тебя в свои объятия. Тебя будут вешать за шею на шелковой веревке, удушая почти до смерти, из тебя будут выпускать кровь, ты будешь отбиваться от напущенных на тебя ядовитых змей и барахтаться в ночном море, где обитают многочисленные слуги Азы Гийи. Я завидую тебе, младший брат! Я завидую тебе, только начинающему постигать наши тайны!
Той же ночью Жан бежал из Обители Откровения.
Упаковал свои скудные пожитки и кое-какую снедь, похищенную с кухни. Перед самым своим прибытием в Обитель Откровения он схоронил мешочек с деньгами под громадным валуном, примерно в миле от меловых скал, близ деревни Утоление Скорбей, снабжавшей обитателей скал всем необходимым. Этих денег хватило на обратную дорогу. Жан нацарапал записку и оставил ее на постели в своей новой одиночной келье, отведенной ему как посвященному третьей ступени.
Потом Жан в последний раз вскарабкался по каменным ступенькам над бушующим морем, в кромешной тьме, которую рассеивал лишь тусклый красный свет алхимических штормовых фонарей. Никем не замеченный, он добрался до верха храма, затем до верха скалы – и растворился в ночи.
– Черт… – потряс головой Галдо, когда Жан закончил свой рассказ. – Я рад, что меня отправили в орден Сендовани.
В вечер возвращения Жана отец Цеппи перво-наперво обстоятельно допросил своего воспитанника касательно пребывания в храме Азы Гийи, а потом позволил четырем мальчикам подняться на крышу с кружками тепловатого каморрского пива. Они сидели под звездным небом, по которому плыли редкие серебристые облака, и с нарочитой небрежностью прихлебывали хмельной напиток. Им страшно нравилось воображать себя самостоятельными взрослыми мужчинами, собравшимися посидеть вместе на досуге.
– Без дураков, – сказал Кало. – В ордене Гандоло нам через неделю давали сладкую выпечку и пиво. А каждый Праздный день выдавали по медяку, чтобы мы потратили по собственному усмотрению. Во имя Покровителя торговли и звонкой монеты.
– А мне больше всего нравится служить Великому Благодетелю, – сказал Локк. – Поскольку все наши обязанности сводятся к тому, чтобы сидеть на ступенях и делать вид, будто Благодетеля не существует. Когда мы не воруем, во всяком случае.
– Золотые слова, – согласился Галдо. – Служение Богине Смерти – для полных придурков.
– Но все же… тебе не приходило на ум, что вдруг они правы? – спросил Кало и, отпив глоток пива, уточнил свою мысль: – Что ты и впрямь призван служить Всемилостивейшей госпоже?
– У меня было время подумать об этом на обратном пути в Каморр, – ответил Жан. – И я решил, что они действительно правы. Только в другом смысле.
– То есть? – хором произнесли братья Санца, как часто делали, когда одновременно испытывали подлинное недоумение.
Вместо ответа Жан завел руку за спину и вытащил из-за пояса топорик – подарок дона Маранцаллы. Простой, ничем не украшенный, но ладный и превосходно уравновешенный – славное оружие для отрока, еще не вошедшего в полную силу. Жан положил топорик перед собой и широко улыбнулся.
– Вот оно как… – хором выдохнули Кало и Галдо.
Очнувшись, Локк обнаружил, что лежит на спине и смотрит в закопченный штукатурный потолок с поблекшей фреской. Фреска изображала беззаботных мужчин и женщин в нарядах эпохи Теринского владычества, собравшихся вокруг огромной винной бочки, с кружками в руках и веселыми улыбками на румяных лицах. Локк застонал и снова закрыл глаза.
– Вот он и пришел в чувство, как я обещал, – раздался незнакомый голос. – Все благодаря припарке. Превосходное средство при истощении телесных каналов.
– Ты кто такой, черт побери? – Локк пребывал не в самом благодушном настроении. – И где я нахожусь?
– Ты в безопасности, хотя я не взялся бы утверждать, что в полном порядке. – Жан Таннен с улыбкой положил руку на плечо Локка. Обычно безукоризненно опрятный, сейчас он выглядел не лучшим образом: изрядная щетина, чумазая физиономия. – А иные бывшие пациенты знаменитого господина Ибелиуса не согласились бы и с моим утверждением насчет безопасности.
