Серебряная маска, носимая служителями ордена Азы Гийи, называлась Скорбным ликом. У новопосвященных она сохраняла грубое сходство с человеческим лицом: выступ носа, ротовое и глазные отверстия. Высшие же жрецы и жрицы скрывали свое лицо за частой серебряной сеткой, овальной и слегка выпуклой. Жан надел свой Скорбный лик, горя надеждой постигнуть новые тайны ордена, но, к великому своему разочарованию, обнаружил, что с переходом на вторую ступень Сокровенного таинства его обязанности ничуть не изменились. Он по-прежнему бегал туда-сюда с разными посланиями и переписывал свитки, мел полы и мыл посуду в кухне, по-прежнему карабкался по ненадежным каменным уступам к колоколам Двенадцати богов, над бушующим морем, в ветер и дождь.
Только теперь он имел честь проделывать все это в серебряной маске, ограничивающей поле видимости. Еще двое посвященных второй ступени Сокровенного таинства совершили Смертный переход вскоре после того, как Жана повысили в статусе.
А еще через месяц его впервые отравили.
– Все ближе и ближе. – Голос жрицы звучал приглушенно и доносился словно издалека. – Все ближе и ближе вы к Смертному переходу, к пределу великой тайны. Конечности ваши холодеют. Ход ваших мыслей замедляется. Сердце ваше бьется все слабее, все реже. Теплые телесные соки в вас иссякают… огонь жизни угасает.
Она дала выпить каждому из них немного зеленого зелья (какого-то яда, неизвестного Жану), и сейчас дюжина посвященных второй ступени Сокровенного таинства лежала на полу пластом, слабо подергиваясь. Все серебряные маски неподвижно смотрели в потолок темными глазницами, ибо никто из учеников не мог даже головы повернуть.
Наставница не потрудилась предварительно объяснить, как подействует яд, и сейчас Жан подозревал, что готовность новопосвященных весело плясать на краю смерти все еще носит характер скорее теоретический, нежели практический.
«Конечно, кому, как не мне, знать, умнику такому… – смутно подумал он, заодно дивясь тому, сколь далекими и чужими кажутся ноги. – О Многохитрый страж… все служители здесь совсем больные на голову. Дай мне силы выжить, и я вернусь к Благородным Канальям… туда, где жизнь проста и бесхитростна».
Ага, бесхитростная такая жизнь, где он обретается в стеклянном подземелье под обветшалым храмом, прикидываясь служителем Переландро и одновременно беря уроки боевого искусства у личного фехтмейстера великого герцога Каморрского. Жан, вероятно захмелевший от выпитого зелья, громко захихикал.
Неуместный звук разнесся эхом по низкому учебному помещению, и священнослужительница медленно повернулась. Лицо ее скрывалось за Скорбным ликом, но Жан в своем затуманенном состоянии мог поклясться, что кожей чувствует испепеляющий взгляд.
– Внутреннее озарение, Таврин?
Не в силах сдержаться, он снова захихикал. Похоже, яд играл шутки с угрюмой замкнутостью, которую Жан изображал со дня своего прибытия в храм.
– Я видел, как сгорели мои родители, – сказал он. – Я видел, как сгорели мои любимые кошки. Вы слышали, как орут заживо горящие кошки? – Он опять прыснул со смеху и едва не поперхнулся собственной слюной от удивления. – Я ничего не мог поделать, просто стоял и смотрел. А вы знаете, куда надо бить клинком, чтобы человек умер мгновенно… или через минуту… или через час? Вот я – знаю. – Он бы катался от хохота по полу, кабы мог пошевелиться, а так лишь подрагивал всем телом и слабо скреб пальцами камень. – Долгая, мучительная смерть? Два-три дня жестоких страданий? Это я тоже могу устроить. Ха! Смертный переход? Да мы с ним старые друзья.
Несколько мгновений, показавшихся одурманенному Жану бесконечными, наставница неподвижно смотрела на него из-под серебряной маски. «Вот же треклятое зелье, – бессильно думал мальчик. – Я ведь и впрямь проговорился».
– Таврин, – наконец промолвила жрица, – когда действие изумрудного вина прекратится, задержись здесь. С тобой побеседует Верховный проктор.
Остаток утра Жан пролежал все в том же оцепенении, объятый смятением и ужасом. Время от времени на него по-прежнему накатывали приступы истерического смеха, сменявшиеся приступами пьяного самобичевания. «Столько трудов – и все псу под хвост. Оказывается, притворщик из меня никудышный».
Вечером, к неописуемому своему удивлению, Жан узнал, что перешел на третью ступень Сокровенного таинства Азы Гийи.
– Я давно разглядел в тебе незаурядные способности, Каллас, – сказал Верховный проктор, согбенный старик, чей одышливый сиплый голос глухо доносился из-под Скорбного лика. – Сначала ты проявил замечательное усердие в обычной учебе и с похвальной быстротой освоил все внешние ритуалы. А теперь ты пережил озарение… озарение в ходе первого же своего Смертного мучения. Ты избранник Азы Гийи, Таврин Каллас! Сирота, воочию видевший страшную гибель своих родителей… Самой судьбой тебе предназначено служить Всемилостивейшей госпоже!
– А… гм… каковы дополнительные обязанности посвященных третьей ступени? – спросил Жан.
