Четверть свечи спустя впереди в полутьме возникли черные силуэты сгоревших изб, торчащие посреди пепелищ трубы печей, поваленные изгороди. Угли уже давно остыли, и снег припорошил их слегка, но все равно эти молчаливые памятники чужой жадности сразу бросались в глаза.
Голые безжизненные остовы походили на скелеты. Вот только недавно внутри теплилась жизнь, кто-то топил печь и зажигал вечерами лучины, кто-то рассказывал на ночь сказки или пел колыбельные, а кто-то засыпал под них. Но теперь все, что им остаётся, медленно гнить вместе с телами хозяев, пока не останется ни одного свидетельства их существования.
И снова Мера остановилась в деревне, приказала людям искать выживших, чтобы занять их чем-то, пока сама совершает ритуал. Новый тонкий порез появился рядом с первым, снова теплая колдовская кровь пролилась на мерзлую землю и окропила идол Чернобога.
Солнце уже спряталось за горизонтом, когда всадники молчаливой мрачной процессией двинулись дальше, сквозь бьющий в лицо снег и пробирающий до костей колючий ветер. Края дороги угадывались во тьме лишь благодаря снежному покрову. И пусть на такой скорости скакать уже становилось опасно, всадники подгоняли лошадей, ведь из рощиц по бокам уже доносились звонкий женский смех и леденящие кровь завывания.
Мера ехала впереди и не обращала внимания на остальных. Не заметила бы, даже если бы они отстали или вовсе повернули назад. Ей было все равно. Впервые все равно, что о ней подумают, что скажут, что сделают. Она понимала, что, возможно, видит своих людей в последний раз.
Эта ночь должна была изменить все. Ее жизнь, и жизни людей, а может и судьбу целого княжества. Впервые на плечи давила столь тяжелая ответственность, впервые столь важный выбор стоял перед ней. Но она сделала этот выбор легко.
Наконец, лес расступился, обозначая границу княжества, а на обочине показался заметенный снегом, поросший лишайником указательный камень. За рощей тянулась полоса молодых низких берёз, постепенно переходящая в широкий, до самого горизонта, луг.
Всадники остановились у кромки леса, не выходя на открытое пространство. Спешились и осторожно прошли ещё несколько десятков шагов. Тишину зимней ночи огласили сдавленные возгласы.
Весь обозримый луг занимали шатры и палатки, крытые телеги и коновязи. Кое-где догорали костры, а над ними на вертелах остывали обглоданные туши — отобранный у деревенских жителей скот. Вокруг лагеря были установлены переносные защитные заграждения от нечисти: столбы с распорками и перекинутые между ними жерди с нанесенными символами.
Так много людей. Мера чувствовала их жизни, их пьяное веселье и неуемную алчность, предвкушение лёгкой добычи. Чувствовала страх и отчаяние своих воинов.
Она сжала нож и провела лезвием по ладони.
— Может, хоть теперь объяснишь, что мы здесь делаем?
Мера обернулась, недовольная тем, что Булат потревожил ее ритуал. В одной ее руке сверкал окровавленный нож, из раны на другой сочилась черная густая кровь и проваливалась в снег у ног. Когда мысли уже обратились к силе, а сила устремилась навстречу мысли, сложно было сосредоточиться на чем-то другом. Но союзники стояли неподалеку, разделившись на две группы, ждали ее слов. В глазах их читалась настороженность, волнение. Опаска. Их не в чем было винить: впереди необъятный лагерь противника, а вокруг снуют невидимые навьи духи.
— Вы здесь, чтобы помочь, если что-то пойдет не так. Сейчас мне нужно, чтобы вы просто подобрались незаметно к лагерю и разобрали часть ограждения, а потом вернулись обратно. — Она обвела всех холодным взглядом и с угрозой добавила: — А если кто надумает сбежать — пеняйте на себя.
Гридь притихла, ещё более озадаченная и напуганная, однако приказание княгиня выполнила. Воины растянулись длинной цепочкой, осторожно вышли из редкого леса и двинулись к лагерю, раздвигая в стороны молодую гибкую поросль. Булат же остался наблюдать за воинами издалека. Сложил на груди руки и облокотился на берёзу. Ормарры тоже остались на месте, и Мера обернулась к ним:
— Вам я не могу указывать.
Ингвар молча кивнул своим людям, чтобы тоже помогли с ограждением, сам отошёл на несколько шагов — не хотел мешать Мере.
Скрипучий снег и редкий треск веток пробивались сквозь ночную тишь, но эти звуки почти полностью заглушал свистящий в ушах ветер. Дозорных можно было не опасаться: нечисть отвадила бы желание бродить в ночи у любого здравомыслящего человека. Хоть в лагере у одиноких костров ещё сидели люди, выставили их скорее для порядка, и не приходилось сомневаться, что те мирно похрапывают, пригревшись у жаркого пламени.