– Дорогая моя сестра, – приветливо улыбнулась Домна, – я неспроста расточала пред тобою словеса по поводу ненавистных мне имен Лукиана и Тертуллиана. Одного готова клясть за безбожие и насмешки над святыми для римлян именами, другого – за отрицание культа видимой красоты, главной прелести нашей древней религии. Я вспомнила их имена еще и потому, что они в своих трактатах и рассказах поминали нашего Дамида как великого чудотворца, что дало основу для рассуждений о моем выборе в пользу героя будущего романа Аполлония из Таины. Скажу больше, мною давно даны распоряжения Флавию Филострату избегать в книге любых сентенций по поводу вышеупомянутых имен и ряда других известных лиц, подобных Клименту. Думаю, ты согласишься со мной, что следуя советам Цезаря, я сделала достаточно для многих персон, чьих ученых взглядов я не разделяю. Религиозная терпимость не только супруга моего, но и всех Антонинов позволила им избежать наказания по римским законам и до сих пор благословенно топтать наши земли. Да будет так! Империя претерпела значительные изменения в век Антонинов, и нельзя не замечать, что пропасть, разделявшая в республиканское время римского гражданина и всех остальных, постепенно исчезла. Мнение наших юристов звучит однозначно – настало время даровать права римских граждан населению всей империи, и это произойдет, я думаю, в ближайшие год или два, и огласят это мои сыновья – императоры. В этом праведном деле я буду им помощником. Что касается нашей сегодняшней литературы в целом и ее новых тенденций, то мне пришлось по нраву то определение, которое использует в своей лексике Флавий Филострат. Он называет все это второй софистикой. Заботясь о процветании империи, мой муж обеспечивал достаток продовольствия в Риме и развитие торговли, я помогала ему советами, посвящала все свое время заботам об образовании в империи. Я поддерживаю и субсидирую из госказны преподавание философии и риторики, открываю все новые школы, золотом и серебром поощряю антикварные изыскания. Новые софисты, как и прежде, обучают диалектике и красноречию, но занимают теперь постоянные кафедры и состоят на жаловании городов, а значит, и обучают стилю Платона и Фукидида не на свой страх и риск, как раньше, рассчитывая получить плату только лишь из кармана своих учеников, а материально защищены государством.
– Необходимость в знании греческого языка в Риме не оспаривает сейчас ни один сенатор, – скромно вставила Юлия Меза.
Ее младшая сестра благосклонно кивнула.
– Единая система образования обеспечивает интерес всего народа империи к чтению. Ты заметила, наверное, как возрос интерес к истории, мифологии и этике. Дружбой с софистами гордится в Риме все сенатское сословие. Думаю, что то время, когда императора Адриана осуждал весь просвещенный Рим за его пристрастия к греческой и египетской культуре, уже не вернется никогда. Я предложила опытному софисту Филострату составить на основании хроники Дамида биографию Аполлония. В начале это будет лишь фактологическая заготовка для будущей книги. В окончательном же варианте этот труд должен стать действительно занимательным чтивом и содержать изобилие диковинного и чудесного. Я уже выдала Филострату все необходимые бумаги с полномочиями в восточных провинциях империи, дающими доступ ко всем архивам, вплоть до доступа в гробницу Александра Македонского, где по приказу мужа моего были замурованы тайные письмена египтян. Но это на случай, если сам пожелает познать их мистический смысл. Средства на путешествие и содержание прислуги и помощников ему были предоставлены заранее из императорской казны. К нему в Афины в качестве поощрения прилежной работы я отправила дорогие подарки. Я думаю, это было не лишним, поскольку первые черновые записи мне уже им направлялись, и не единожды. В первых своих набросках Филострат был щедр на описание подвигов Аполлония и повествовал о дальних странах, диковинных зверях и премудрых брахманах в Индии. В ответ я направила письменные одобрения его починов, особенно отметила исполнение им всех моих пожеланий. Безусловно, он будет достойным сочинителем первой настоящей биографической фабулы об Аполлонии, и я пророчу ему успех у читателей.
Юлия Меза была задумчива, мучаясь в сомнениях, и в какой-то момент императрица даже стала подозревать, что от внимания сестры мог ускользнуть главный смысл ее порою сбивчивого монолога о своём выборе главного героя книги и её авторе, но вдруг та, слегка нахмурившись, сосредоточенно произнесла:
