При воспоминании о термах, что располагались на самой окраине города и о том, что там нередко происходило, у Домны перехватило дыхание. Яркий румянец залил ее щеки. Она инстинктивно повернула голову в сторону урны с прахом Севера и метнула быстрый взгляд на сестру, опасаясь, что та заметит ее смятение. Но увидев, что Меза также предавалась воспоминаниям, опустив голову и прикрыв веки, она облегченно выдохнула. А ее сестра печально сказала:
– Что же сокрушаться, дорогая, если твой муж после той великой гражданской битвы, что оставила рядом с городом груды тел легионеров римской армии, ограничил налоговые послабления для восстановления разрушенного величия Лугдуна.
– Нет, ты меня не поняла, – сказала Августа, – то было политическое решение, а я говорю сейчас о личном отношении. Каждый раз на подъезде к Лугдуну воспоминания о прошлом грызут мою душу. Если бы не мужчины, способные заставить меня забыться и заснуть без ночных кошмаров, я бы просто сошла с ума. Мой муж, вечная ему слава, никогда меня не упрекал за желания, может быть, не всегда уместные в длительных походах, уединяться с охраной, поскольку ценил мой здравый ум, который ему был куда более дорог, чем мое грешное тело. Последние годы у нас в семье если кто и мог оценить мои прелести и увидеть во мне желанную женщину, был совсем не Север, а скорее его сын Антонин Каракалла. Этот строгий юноша, окруживший себя личной охраной от страха быть убитым охранниками Геты, не обращает внимания на женщин и, похоже, питает такую же ненависть ко всем девицам, как и к своей жене Плавцилле, что сослал на остров с целью загубить несчастную. Только вот на себе я нередко ловила его пылкий взгляд, в котором читала нескрываемую разбуженную похоть.
– Успокойся, дорогая, – с ироничной улыбкой прервала Домну Меза, – не думай, что только ты напоминаешь ему о том, что он мужчина. Я заставала свою старшую дочь в его покоях не раз, правда, Соемия уверяла меня в его братских намерениях.
Юлия Меза умолкла и отступила к дальнему углу повозки, чтобы дать возможность сестре примерить еще одну пару обуви, украшенную камнями различных цветов, которыми были усыпаны даже каблучки. Тонкая, необычайно мягкая кожа сапожек плотно облегала щиколотки императрицы. Юлия Домна, поднявшись с кушетки, сделала несколько шагов взад и вперед и, похоже, наконец осталась довольна своим выбором. Искренние восторженные улыбки служанок были тому подтверждением. Домна снова присела, жестом приглашая сестру подойти ближе, откинулась на подушку и тихим голосом продолжала:
