– Твоя дочь чрезвычайно дальновидная – всякое может случиться. Надеюсь, свидетелями их встреч наедине была не только ты. Уместно вспомнить, что Антонин Каракалла, первенец Севера, родился здесь, в Лугдуне, и сына своего Гету я начала носить в утробе здесь же, хотя рожать его пришлось в Риме из-за смены места службы Севера. Но это так, опять к слову пришлось, – Августа посмотрела на сестру. – Помню, дорогая, с каким усердием и интересом ты и я изучали в детстве историю Рима и Востока. Гражданские войны, что вели великие мужи империи в прошлом, были грандиозны. Великие битвы Юлия Цезаря против Помпея, Августа против Антония, где с обеих сторон сражались римские воины, особенно остро тревожат мое воображение, когда я перебираю пальцами старые монеты с выбитыми на них портретами героев тех памятных событий. Не думала, что стану свидетельницей похожих реальных событий именно здесь, совсем неподалеку, всего в трех римских милях от Лугдуна, где легионы моего мужа, прибывшие после долгого перехода из Паннонии и Иллирики, даже не успев встать лагерем и обжиться, приняли бой с Клодием Альбином, который привел на равнину Треву все свои британские легионы в полном боевом снаряжении. Тогда в кровавой битве сошлись между собой лучшие легионы непобедимой римской армии, числом более ста пятидесяти тысяч воинов. Крови было всюду столько, что земля под ногами хлюпала, куда не ступи. А какой запах был на следующий день! Зловоние погребальных костров, черный дым от которых накрыл плотной пеленой близлежащие леса, заставил всю живность бежать прочь. Жуткая вонь была сладковато-тошнотворной. Был февраль, погода стояла точь-в-точь, как сейчас, днем еще ничего, а по ночам холодно. Солдаты согревались, скучившись вокруг погребальных костров, которые тысячами полыхали все ночи напролет. Кровавые языки пламени взмывали в черное галльское небо. Даже волки выли от ужала далеко в лесах. Я тоже выла, не в силах совладать с дрожью. Тот страх поселился в моей душе надолго. Длившаяся пять лет гражданская война, в которой победил мой муж, последовательно уничтожив всех трех уже правивших императоров – Дидия Юлиана, Песцения Нигера и Клодия Альбина – завершилась здесь, в Лугдуне. Историки Рима и в первую очередь здравствующий по сей день Дион Кассий, назвали эту войну как по численности погибших воинов, так и по количеству сражений и длительности переходов, самой разрушительной и кровопролитной в истории Рима. Кассий не назвал расходы казны, а они были огромны. Тогда казна была пуста! А сейчас подвалы храма Сатурна полны серебра и золота. Когда такое было? Со времен Октавиана Августа, первого императора – никогда! У Траяна после разгрома Дакии, у Веспассиана и Тита после усмирения иудеев, пожалуй, было гораздо меньше. А при Марке Аврелии и Коммоде империя просто была разорена.
Все время, что императрица говорила, гладя в зеркала, которые держали в руках служанки, ее сестра, крутила, перебирая пальцами, крохотную золотую монету местной лугдунской чеканки. На аверсе монеты была отпечатана голова Клодия Альбина, Цезаря Римской армии, наделенного дважды властью консула. Борода и короткая стрижка Альбина на золотой монете были хорошо и рельефно прочеканены так, что луч света, пробившийся через крохотное окошко повозки, сверкал на мелких кудрях Цезаря и размытым бликом отражался на лице императрицы.
– Что у тебя в руке? – поинтересовалась Юлия Домна у сестры.
– Ауреус с изображением Альбина, – ответила та и протянула крохотный кружок золота сестре. Домна повертела монету в руках и перед тем, как вернуть ее обратно сестре, произнесла:
– Я много лет лично хорошо знала Альбина.
– А мне не довелось, – с сожалением сказала Меза, – хотя много о нем слышала.
Она взяла у сестры монету и положила ее на деревянный подоконник.
– Я знала его разного, – продолжала Юлия Домна, – с тех пор, как его приметил Коммод в качестве легата. Он был высок ростом, имел необычайно белокожее лицо, отсюда, кстати, и прозвище имел «Альбин».
Ее сестра добавила:
– А Песцений Нигер имел очень смуглое лицо, отсюда и прозвище «Нигер», – Меза сама была готова рассмеяться над своим замечанием, но вовремя сдержалась, поскольку громко подавать голос в помещении, где находился прах усопшего, не полагалось посвятившим себя упражнениям в добродетели матронам. – О, Диоскуры-спасители! О, Геракл, избавитель от зла! – взмолилась она. – Благороднейшие были воины, их любили народы Рима, а кончили жизнь одинаково, что Альбин, что Нигер.
