– Мой милейший супруг, – начала она свой монолог почти заупокойным голосом, – светлой памяти которого исполнены мои мысли на этом долгом пути из Британии в Рим, в беседах со мной убеждал меня в том, что митраизм мирно уживается с Богами греков, римлян, египтян и галлов. Искусные воины с Понта и Малой Азии, пополняющие наше войско на северной границе, признавались императору, что митраизм давно укоренился у них в сознании. Септимий говорил мне, что вера в Митру укрепляет дисциплину в армии, значительно расшатавшуюся во время правления Марка Аврелия и особенно его сына Коммода. Он убеждал меня, что Митра сейчас стал покровителем всей империи. Север предрекал новую роль митраизму как религии лояльности власти. Ты, сестра, прекрасно знаешь, что союз императорской власти с войском достигался до сих пор с помощью традиционной религии и строился по образцу патрицианской фамилии, то есть полководец есть патрон, а его подчиненные – клиенты. Обязанность патрона заключается в покровительстве клиентам. Сейчас уже это превратилось в анахронизм, сознание военных деформируется, и, как следствие, падает хваленая римская дисциплина. Поэтому муж мой, представляя собой высшее военное командование, в своей новой военной реформе попытался опереться на религию, но не на традиционную греко-римскую, а на такую, где Богом договора и товарищества в армии становится Митра. По его прямому указанию многие легаты и наместники становились посвятителями в Митру и возводили ему алтари. То, что вера в Митру укрепляет дисциплину в армии, заметил еще Марк Аврелий, и в беседах с Севером часто указывал ему, что приход митраизма в казармы вовсе не является стихийным выражением недовольства военных греко-римскими Богами, поскольку Митра вполне мирно уживается со всеми ими. Сейчас, когда святилища Митры рассыпались по всей империи и в том числе по самому Риму, император открыто заявил себя последователем Митры и гонителем секты христиан, поскольку христианство отличается нескрываемой ненавистью ко всему греко-римскому и еще особенно к митраизму из-за необъяснимой близости культовых сторон обеих религий. Я, как ты можешь догадаться, до поры до времени не придавала особого значения этой теме, особенно проблеме построения армейской дисциплины, которую муж мой считал главной.
– Как ты полагаешь, дорогая, – перебила сестру Меза, – этот Иреней еще жив? – она пребывала в состоянии оживленной задумчивости, возбужденно и беззвучно шевеля губами.
– Был жив, – ответила Домна, – когда мы всей семьей следовали в Британию года три тому назад и вставали на постой в Лугдуне на императорской вилле. Люди наместника сообщили, что плох был здоровьем этот Иреней, но увидеться с ним тогда мне было недосуг. Впрочем, я и не сожалела. Ты, я так понимаю, хотела бы его повидать, ну, скажем, завтра. Однако тебе лучше сделать это даже сегодня, конечно, если он жив, поскольку завтра мы тронемся из Лугдуна с рассветом. Надо спешить в Рим. Дети мои, поди, уже делят власть, – Юлия Домна помрачнела и с тревогой покачала головой.
Она хотела встать но вспомнив, что она еще не обута, опустилась на место и посмотрела на Мезу, которая прибывала в некоторой нерешительности.
– Вот что я тебе скажу, – произнесла Августа. – Нечего тебе с ним встречаться, только время свое попусту тратить, да будить воспоминания о прошлом. Я же сказала, я просила Филострата о христианах и о других несчастных в вере или в безверии, в книге, которую ему надлежит написать, не упоминать.
Величественная матрона повернула голову к прислуге. Подобрать нужную обувь по сезону для нее было делом непростым. Из соседней повозки все время подносили разные по фасону и цвету пары обуви. Домна только фыркала и посылала за новыми – она желала быть на высокой платформе. Как догадывалась Меза, сестра собиралась провести конец дня в интимном уединении с тем красавцем из преторианцев, что продолжал громко вещать за стенками повозки, объявляя мили, оставшиеся до прибытия в Лугдун.
Юлия Меза искала повода, чтобы поскорее покинуть императорскую повозку и перебраться к себе, но ее сестра, настроившись на общение другого рода и с другим собеседником, все же не потеряла, как видно, желания обсудить с сестрой темы, волнующие их обеих.
– Прошу тебя, останься еще немного со мной. Милая, как ужасно, что этот когда-то шумный Лугдун до сих пор так и не восстановился. Река, мосты, мраморные виллы по берегам, воздух, полный свежести: эти картинки так и стоят перед глазами.
Юлия Домна тяжело вздохнула.
– Ах, какие были площади, храмы, базилики, мастера лили прекрасное стекло, печатали монету, ткали шелка. Слава Изиде, моей покровительнице, что уцелели охотничьи термы на берегу Роны, помнишь, там, у самого обрыва?
