Цилону безумно повезло. Смерть его миновала. А вот паннонца Ульпия Квинтиана, героя гражданской войны и любимца всех знатных матрон Рима, неоднократно замеченного осведомителями Антонина в покоях Юлии Домны и служившего префектом турмы в преторианских кавалерийских частях, просто утопили по указке Каракаллы. Чтобы придать казни законный характер, дело разбиралось не судьей, назначенным городским магистратом, а самим главным магистратом-префектом Рима. Обвинение было предъявлено в письменной форме на основании закона «Об оскорблении величия» за неоднократные оскорбительные высказывания паннонца в адрес императора. Суд к тому времени давно перестал быть публичным зрелищем, поскольку при единовластии принцепса утратил политическую значимость, а значит, все меньшую роль стали играть эмоции, а все большую – всестороннее знание права. Свидетелями по этому делу выступали два воина, простая женщина и даже один государственный раб, что совсем не противоречило букве закона, который допускал данный свидетельский состав именно по делам об оскорблении величия.
Милостью императора по специальному разрешению тело паннонца было выдано его сослуживцам для погребения. И только через пять лет после смерти самого Антонина Каракаллы на месте погребения тридцатитрехлетнего гвардейца, верного стража личных покоев божественного Севера, появился памятник, поставленный соратниками Ульпия Квинтиана, выходцами из дунайских провинций, служивших в преторианской гвардии. Латинская эпитафия была на редкость многословной, но римских граждан, отправляющихся из Рима в сторону Капуи по Аппиевой дороге, она нередко заставляла остановиться и призадуматься у пирамиды рядом с пятым милевым столбом. Аккуратно выбитые буквы на белом куске обработанного мрамора гласили: «Взгляни, идущий мимо путник, на памятник воинского благочестия, который поставили мы в слезах. В этом воздвигнутом надгробии вы видите то, что рождает Паннонская земля, а погребает земля италийская. В 17 лет он сам приобрел себе с великими горестями почести лагерной службы, и в течение долгого времени нес эту службу. Когда он уже надеялся, что смертный страх миновал, Плутон вверг его в воды Тибра раньше, чем он вышел в почетную отставку. Ты, путник, в своем благочестии пожелай ему легкой земли…»
Мелкий дождь то начинался, то останавливался, потом снова, едва смочив асфальт, враз прекращался, заставляя резиновые дворники спотыкаться на просохшем лобовом стекле, отчего мой задремавший терьер тревожно шевелил хвостом, вслушиваясь в резкий скрип и протяжные звуки, подобные творениям гениального Шнитке.
Включив «режим автопилота», я бездумно запарковал автомобиль рядом с гостиницей «Новотель», где по договоренности с темнокожим метрдотелем частенько снимал за полцены номер и предавался греховным утехам с прелестницами из Бразилии. Сделал я это безо всякого умысла и скорее по глупой рассеянности, прежде чем осознал, что ехал не за тем и не совсем туда. Впрочем, аэропорт Кот д’Aзюр находился совсем рядом, и потеря во времени была невелика, стоило только перебраться на другую сторону Променад дез Англе. Перепарковывать свой «Пежо» я не стал и с собакой под мышкой, не дожидаясь разрешающего знака светофора, перебежал через дорогу и направился ко входу в зал ожидания.
Порывистый ветер с моря, наполненный запахом авиационного керосина, тревожил рассудок, навевая мысли о дальней дороге и настраивал на деловой лад. Предстоящая встреча с Аллой Андреевной помимо моей воли приводила меня в необъяснимое уныние, превращая всеми правдами и неправдами снова в непутевого школяра. Когда-то эта женщина одним своим суровым видом внушала мне благоговейный страх. Я не видел ее считай лет восемь и полагал, что это тягостное чувство от времени просто выветрилось из головы навсегда. Она тогда долго была моим домашним репетитором по французскому, к тому же без конца докучала своей строгой моралью, хотя ее об этом никто из родителей не просил и, разумеется, не оплачивал как дополнительную услугу.
