Мама гордилась тем, что именно она по рекомендации привела к нам эту долговязую Мери Поппинс, а отец каждый раз, когда заставал ее сидящей подле меня за письменным столом, просто светился от счастья, отмечая, как я заметно терялся под ее требовательным взглядом, и волей-неволей вынужден был проявлять некий интерес к учебе. Элла Андреевна не была красавицей, но мне иногда даже нравилось украдкой разглядывать ее, но только не встречаться с ней взглядом, что вызывало во мне двусмысленные чувства восхищения и юношеского страха. Мне тогда казалось, что смотреть ей в глаза означало сразу замерзнуть. Это была настоящая Снежная королева, напоминающая Тильду Суинтон: спина прямая, шея длинная, скулы острые и белая-белая кожа. В недавнем телефонном разговоре со мной она призналась, что за последние годы сильно поседела. Я никогда прежде не дарил ей подарков даже на восьмое марта, и поэтому сейчас, стоя с букетом роз, купленных в здании аэропорта, покрывался испариной каждый раз, когда раздвигались пластиковые двери из зоны прилета.
Поначалу в пестрой и разноголосой толпе прилетевших я даже не признал ее. Это она углядела меня первой, и опуская сумку на колесиках на пол, подняла в приветствии вверх правую руку. Левой она прижимала к груди массивный глянцевый журнал, на обложке которого красовалась какая-то эпатажная женщина в коротком черном платье. Под фотографией крупными желтыми буквами значилось имя «Рената». В машине Элла Андреевна предпочла сесть спереди рядом со мной, положив себе на колени этот габаритный по размеру журнал с длинноногой бабой на обложке, и сразу прервала скованность первых минут общения.
– Я почему-то думала, что у вас здесь машина будет повместительней, – сказала она, пристегиваясь и поправляя завернувшиеся лацканы норкового полушубка.
– Здесь не Москва, в Ницце все по-другому, – возразил я, выруливая со стоянки гостиницы. – Важно, чтобы было удобно, особенно парковаться, и еще, – добавил я многозначительно, – буржуазия здесь стремится к скромности, русская, правда, не в счет. Кстати, об удобстве: почему вы не убрали этот тяжеленный журнал в чемодан, – спросил я больше для того, чтобы продемонстрировать заботу.
– Просто не было места. Кто-то оставил его в салоне самолета, и я взяла. Мне всегда нравилась Литвинова. А знаете, Денис, что говорили про нее учителя в школе? Она с обожанием смотрела на обложку, на которой, нарочито выставляя узкое колено, изящно позировала роскошная Рената, обутая в высокие сетчатые ботфорты.
– И что же говорили учителя, – спросил я без солидарного восторга.
– Она не от мира сего! Люблю таких, воздушных. И вправду богиня. Их так мало в искусстве, очень мало. Была Татьяна Доронина, – и она подняла указательный палец, – а теперь вот Рената. Мистическая жестикуляция и дрожащий тембр голоса. Ее красота вдохновляет и заметьте, Денис, не только мужчин, а голос буквально умиротворяет. Когда я ее слушаю, у меня начинает тепло распространяться по ногам.
Она провела руками по бедрам, будто процесс снова пошел, а потом почти шепотом произнесла:
– Живая Аэлита. Серебряный шлейф звезды, как от Зинаиды Гиппиус или Иды Рубинштейн.
После этих возвышенных слов последовало движение ее руки вверх, в котором было что-то театрально-фальшивое, как и вся игра нашего бомонда в новый похотливый декаданс с разговорами о прелестях смерти. При этом по любому поводу поминают Христа, чтобы дал им непременно много.
В этот короткий список возвышенных существ я бы с легкостью включил и саму Эллу Андреевну. Тоже с «большим приветом» и жеманным вздохом, послушаешь такую, и голова начинает идти ходуном. «Не знаешь потом, как себя вести», – подумал я и ощутил на себе ее холодный отрезвляющий взгляд.
– Она же вроде как лесбиянка, – произнес я осторожно, как будто за что-то извинялся, и добавил, – как и эта, как ее, Земфира.
Ее тяжелый вздох дал понять, что моя куцая попытка поддержать благородный ход ее мыслей не удалась.
Элла Андреевна быстро отвернулась от меня и стала равнодушно смотреть в окно, не проронив ни слова, словно боялась своих дальнейших признаний, которые будут неправильно мною истолкованы. Может, это было и хорошо. Она ни разу не упомянула о былом и грустном, о моих родителях, как это принято после долгой разлуки, не пыталась при встрече обнять, даже расположить к себе добродушной улыбкой. Собственно, а зачем? Мы никогда не понимали друг друга, точнее, это я не стремился к пониманию ее ценностей.
Машина в трафике медленно продвигалась к центру города, и впереди замаячил роскошными башнями «Негреско». Я в отличие от нее не замыкался, и продолжал вешать ей на уши свое:
– Я хорошо помню, что вы не любили приземленных, к примеру, таких как я, а тут выходит, вам по нраву пошлые рассуждения, полные ментального бесстыдства. Она же все время придуривается, но придуривается искренне.
– Не понимаю, о чем вы, – дернув плечом, Элла Андреевна продолжала демонстративно смотреть в окно.
