Элла Андреевна, всегда обладавшая ровным и спокойным нравом, вдруг захлопала от радости в ладоши, как дошкольница на новогоднем представлении.
– Да-да, кажется, здесь, во дворце у бассейна с точно такими же греческими колоннами вперемешку с кипарисами происходило действие фильма «Кто есть кто». Тут по сюжету жила богатая писательница. Ее играла Мари Лафорэ. Помните, Денис? Согласитесь, это просто какая-то мистика! Мы, старшеклассницы, когда учились в школе, дико завидовали этой француженке, купающейся в роскоши.
Она, верно, попутала меня с моим отцом. Может, когда-то я действительно смотрел этот фильм, но именно этот эпизод припомнить не мог.
– Ну как же, Денис, – не успокаивалась она, пряча смущенную улыбку в ладонь. – Впрочем, вы, наверное, правы. Ваше поколение живет переживаниями других героев и не смотрит по вечерам «Трех мушкетеров» и «Фантомаса». Это я, как дура, готовясь приехать в Ниццу, пересмотрела все французские фильмы, что были дома. Бельмондо, Мирей д’Арк и, конечно, Демонжо.
– Почему «конечно»?
– Потому что она родилась в Ницце, а мама у нее с русскими корнями.
– Господи, Элла Андреевна, русская история так плотно переплелась с этим берегом, что впору писать большую русскую энциклопедию Ниццы. Ностальгия – состояние деструктивное.
– Денис, я понимаю, что вам со мной скучно, и вряд ли имена звезд французского кино и эстрады семидесятых годов прошлого столетия вас волнуют также, как и меня.
Мне нечего было ей возразить, и хотя она ожидала моего участия, я просто промолчал.
К кофе нам подали дежурное тирамису, и когда гарсон удалился, она продолжила:
– Я надеюсь, вы завтра свободны и нам ничто не помешает отправиться по историческим местам, связанным с жизнью писателя Сухово-Кобылина. Я уже, кажется, говорила вам по телефону об этом. Признаться, я хочу попробовать собрать материал для своей будущей статьи в журнале.
Я неохотно оторвал глаза от красного «Феррари», который довольно долго и несколько неловко пытался припарковать под крышу гаража один седовласый джентльмен.
– Вы серьезно? – спросил я.
– Да, Денис, Кобылин был сложным и главное, не до конца понятым современниками и потомками человеком.
– Элла Андреевна, но позвольте, – я чуть было не рассмеялся ей в лицо, что было бы, разумеется, просто непозволительно с моей стороны, но вовремя сумел овладеть собой и продолжил: – Разве у нас на родине еще сохранились те, кому интересна судьба этого беспечного и тщеславного помещика. Он до такой степени кичился своей древней родословной, что потерял осмотрительность и умудрился угодить в тюрьму только потому, что не знал, как, когда и в каком размере на Руси положено давать взятку, а в остроге от обиды на всех он занялся сочинительством «Кречинского». Эту его прескучную комедию по-моему до сих пор ставят в московских театрах. Когда-то мои бабушка с мамой ходили на нее в Моссовет.
– Ну Денис, – с обидой в голосе сказала Элла Андреевна. – Можно ли такое говорить об одном из первых почетных академиков русской словесности.
– Если бы только я один так считал! Его давно позабытая могила, где покоился писатель целое столетие, сейчас пуста, в то время как прах почти всех выдающихся генералов и мыслителей царской России, кого чтит еще наша история, за последние годы по указанию сверху и при активном участии Православной церкви уже вывезли с Ривьеры на Родину. Останки же Сухово-Кобылина эти меркантильные французы убрали с места захоронения, и на этом месте давно покоится кто-то другой, поскольку за место на кладбище здесь нужно платить. Мощи раба Божьего Кобылина поместили в ящик, который до сих пор никому не понадобился, даже нашей Академии. Может, кому-то это покажется несправедливым. Что ж, остается только ждать, – развел я руками, – ибо приидет Сын Человеческий и тогда воздаст каждому по делам его.
– Вы несносны, Денис, в вашей злой откровенности, – почти прокричала Элла Андреевна, не боясь быть услышанной, поскольку кроме нас на открытой веранде никого в тот момент не осталось.
– Путь к правде тернист, – примиренческим тоном промолвил я, – и прокладывать к ней дорогу без здоровой доли цинизма просто нелепо. Ну, допустим, что в этом есть и ваша вина, уважаемая Элла Андреевна. Моя несносность во многом выпестована вами.
Она снова бросила на меня свой пронзительный взгляд, и холод дрожью с мурашками пробежал по моей спине. Я поморщился и попросил гарсона принести мне бокал домашнего вина.
– Вот как, значит! – в легкой ухмылке учительницы легко читалось самоуверенное высокомерие. – И в чем же? – она откинулась на спинку стула в ожидании внятных объяснений.
