– Извольте, – с покорным спокойствием ответил я. – Вы когда-то в мои молодые годы так долго подыскивали и тщательно отбирали для меня обороты архаичного французского, на котором вряд ли кто-то уже говорит, опасаясь серой прозы сегодняшнего дня с обилием жаргонных выражений, и в конце концов сделали выбор в пользу эпистолярного языка Петра Чаадаева, точнее, его философических писем, адресованных к некоей даме и написанных по-французски. Пересказывать их было для меня необыкновенно скучно. Легче было просто заучивать кусками, особенно его первый опус. Все, что мною было заучено в юности по вашему требованию как священное писание у набожных католиков, засело в моем подсознании и кошмарит меня до сих пор по ночам. Пользы от этого оказалось немного, однако когда мне нужно казаться умнее, чем я есть на самом деле, я просто «включаю дурака» и повторяю когда-то зазубренное, а все хлопают глазами и думают, наверное, какой я оригинал.
– Положим, Денис, отделять зерна от плевел – это часть моей профессии, но в данном случае не столько я, сколько ваш покойный батюшка был инициатором изучения этих писем. Спорить с ним я не смела еще и потому что действительно лучше Чаадаева в царской России по-французски не писал никто, к тому же он был великий умница. Как хочется, чтобы «вon mot» – живое слово Чаадаева еще долго было на слуху, поскольку его парадоксы заразительны. Хотелось бы мне услышать самой, как вы, Денис, включаете своего «дурака». Не скрою, было бы очень забавно услышать из ваших уст умное слово.
«Началось, – подумал я, опуская глаза. – Сейчас попробует делать из меня клоуна», – но сдержался и произнес:
– Сегодня ваш день, Элла Андреевна, отказать не смею, но давайте не здесь и не сейчас.
– А почему не здесь? – сделала хитрое лицо Элла Андреевна. – Нам никто не мешает.
Сдерживая глупую улыбку недоумения, я украдкой огляделся по сторонам, словно готовился прикарманить со стола ценный артефакт, выставленный на всеобщее обозрение.
– Но только не смейтесь, иначе я собьюсь, – сказал я торопливо, будто возвращаясь в прошлое.
Я поднялся со стула и, опершись спиной о мраморную колонну, принял излюбленную позу этого мыслителя, пряча за воображаемый подворот камзола правую руку, а левую держал на лбу, прикрыв глаза.
«En pays etranger, dans le Midi (en France) surtout, ou les physiognomies sons si animees et si parlantes, maintes fois, quand je comparais les visages de mes compatriotes avec ceux des indigenes, j’ai ete frappe de cet air muet de nos figures.
Des etrangers nous ont fait un merite sentiment d’une sorte de temerite insouciante qui nous rend si indifferents aux hasards de la vie aussi tels a tout bien, a tout mal, a toute verite, a tout mensonge…
Vous trouverez en consequence, qu’un certain aplomb, une certaine methode dans l’esprit, une certaine logique nous manquent a tous. Le sillogisme de l’Occident nous est inconnu…
C’est que nous n’avons jamais marche avec les autres peoples, et nous n’avons les traditions ni de l’Occident ni de l’Orient. Places comme en dehors des temps, l’education universelle du genre humain ne nous a pas atteints.
L’experience des temps est nulle pour nous. Solitaires dans le monde nous n’avons rien donne au monde, nous n’avons rien pris au monde. Nous n’avons emprunte que des apparences trompeuses et le luxe inutile[24]».
Я старался декламировать не спеша, максимально выразительно и следя за произношением.
– Merci, cela suffit, – прервала меня счастливая и довольная собой Элла Андреевна, – да вы к тому же и артист, ставлю вам пятерку, дорогой мой! Выходит, не зря вы здесь проводите время, и французский просто замечательный!
Похвала моей преподавательницы была с налетом испуга в глазах, видимо, общаясь со мной сейчас, спустя столько лет, она все равно не могла побороть смущения.
– И все-таки, – спросила она, – я никак не могу взять в толк, при чем тут Чаадаев, говорили-то мы о Сухово-Кобылине.
Она сидела, откинувшись на спинку кресла и с материнской теплотой смотрела на меня, слегка щурясь.
– И правда, сказал я игривым тоном, – какое нам дело до этого плешивого чудака, как обзывал его поэт Языков, считая Чаадаева идолом исключительно для немногих строптивых душ на Руси и их слабых жен. Бог с ним, с Чаадаевым. В конце концов его вина косвенная. Но тогда, в годы моего студенчества, по вине моего батюшки или вас, уж не знаю, впрочем, это не столь важно, благодаря Чаадаеву, я серьезно заинтересовался судьбой Николая Надеждина и даже, кажется, сам выбрал тему курсовой работы о нем и просиживал часы, в душной университетской библиотеке, подбирая материалы.
Элла Андреевна сидела молча, но вдруг оживленно спросила:
– Вы имеете в виду редактора журнала «Телескоп», где было впервые опубликовано письмо Чаадаева?
– Именно его! – всплеск моих рук мог показаться чересчур эмоциональным, однако вино в моем бокале осталось непролитым, и я выпил его залпом перед тем, как продолжить.
