– Прежде всего нужно обратить внимание на то, – Элла Андреевна почти беззвучно чихнула в кулачок и, достав из сумочки легкую шаль, набросила ее на плечи, – что в России в середине XIX века окончательно оформился такой особый, очень немногочисленный, общественный слой под названием «неслужащие дворяне», который не без оснований претендовал на высшее звание в обществе, поскольку его представители были действительно независимы и обеспечены, а посему приравнивались к сановной власти. Другими словами, настоящими аристократами в России того периода были высшие государственные сановники со своими родственниками, а также «неслужащие дворяне» с их огромными состояниями, родовой знатностью и молодыми отпрысками, получившими отличное образование. Вот именно к этому кругу и стал принадлежать юный Александр Васильевич Сухово-Кобылин, принявший гражданский чин титулярного советника. Он был действительно прекрасно образован, в 1838 году окончил с золотой медалью Московский университет, был богат и очень гордился своим независимым положением неслужащего дворянина, которое давало ему возможность беспечно предаваться всем радостям жизни. Отец его, офицер царской армии, потерявший глаз в войне с французами, мечтал, чтобы сын имел духовный сан, но быстро на это надежду потерял, понимая, что сын пошел в свою матушку, чрезвычайно властную богатую помещицу. Молодой Кобылин стал членом английского клуба, любителем театра и заграничных путешествий. Он активно занимался спортом и серьезно изучал философию Гегеля. Вечерние посещения светских литературных салонов и череда любовных похождений были частью его повседневной жизни. Мужчины в московском дворянском обществе побаивались его острого языка, а присутствующие там дамы нередко попадали под его обаяние. Он легко заводил знакомства с известными писателями и учеными, хорошо говорил по-немецки и по-французски. Отличался мужественной красотой, однако был самоуверенным и дерзким, в общем, нрав имел жестокого крепостника. Часто бывал во Франции, старался казаться истым парижанином и мог похвастать большим количеством любовных похождений.
После этих слов Элла Андреевна слегка зарделась, поймав на себе мой ироничный взгляд, и на время замолчала, проявляя деликатность к светлой памяти Кобылина. Она взяла в руку высокий бокал с соком и сделав пару глотков, довольная собой, улыбнулась.
– Как-то он познакомился с очень красивой парижанкой, простолюдинкой по имени Луиза Симон-Диманш, которую пригласил переехать к нему в Москву, и прожил с ней восемь лет. Она была у него на полусупружеском положении, что, впрочем, не мешало ему продолжать любить других женщин.
Я привстал с пластикового стула, чтобы прервать складный рассказ опытного педагога.
– Спасибо, Элла Андреевна. Именно это и нужно было мне, чтобы не ошибиться в своих оценках поведения Надеждина тех лет.
– Бог мой, – развела руками Элла Андреевна, – а я-то, грешница, думала вашего, – сказала она, не скрывая милого сарказма, и даже решилась улыбнуться, свернув губы трубочкой.
– О да, я действительно чувствовал в вашем повествовании о молодом Кобылине намеки на современных прожигателей жизни, но не хочется расширять исторические границы, поэтому теперь продолжу, но о Надеждине. Согласитесь, мотивом поведения Надеждина в деле философических писем Чаадаева должно было быть как минимум временное помрачение рассудка причиной которого была, по всей видимости, несчастная любовь. Не зря говорят французы в подобных случаях: «шерше ля фам». К своим тридцати годам преуспевающий издатель Николай Надеждин стал необыкновенно популярной личностью в Москве. Он даже взял себе литературный псевдоним Никодим Надоумко, поскольку стал настолько авторитетным критиком, что уже состоял в переписке с самим Пушкиным и смел поучать его, как писать прозу. Он был вхож во все дома вельможных князей и влиятельных людей Москвы. Круг знакомств Надеждина стал так широк, что однажды через рекомендации Аксаковых он был приглашен в дом Сухово-Кобылиных и стал домашним учителем старшей сестры Александра Васильевича по имени Лиза, которая втайне от родителей лелеяла мечту стать писательницей, подобной Жорж Санд. Надеждину как лучшему учителю словесности за репетиторство очень хорошо платили, но он вздумал влюбиться в свою ученицу. Девятнадцатилетняя Лиза ответила на его чувства, и у них завязалась переписка. Сохранился дневник Надеждина, подтверждающий их связь. Вскоре тайна переписки была раскрыта. Поползли нелепые слухи, что своим намерением вступить в брак Надеждин хотел поправить свое мещанское положение, поскольку не имел ни наследственного состояния, ни поместий, подобных Кобылиным. Поэтому никто в высшем свете просвещенной Москвы не поверил в искренность его чувств.
Элла Андреевна хотела что-то спросить, но я ее опередил:
