Перед тем как писать Иду, Серов часами трудился в известной парижской мастерской Колеросси, где можно было очень дешево, всего-то за 50 сантимов получить возможность работать с обнаженной натурой. Во время этих сеансов в многолюдной мастерской Серов, бывало, недовольный результатом, безжалостно швырял измятые эскизы в мусорный ящик.
– Что вы бросаете кредитные билеты! Ведь вы – знаменитость! – почти кричал, упрекая художника в расточительстве, Иван Ефимов. В словах ученика и родственника Серова было много правды. Как много русских купцов, проживающих тогда в Париже, готовы были дорого платить за эти рисунки, мечтая развешивать их на стенах своих меблированных комнат, тем паче, что на них изображались обнаженные красотки. Модильяни тоже нуждался, но у него ничего не покупали, поэтому он просто дарил свои шедевры, а Серов мог легко продать свои эскизы, но никогда этого не делал, за редким исключением он их безжалостно уничтожал. Только эскизы обнаженной Иды он оставил себе. Она была единственной, кто дразнил его воображение и пробуждал в нем мечты, которые он скрывал ото всех и даже от самого себя. Ее ненавязчивое чувство некоего божественного всемогущества довлело над его клокочущим эго, вызывая приступы беспричинной злобы.
– Я злой! – восклицал он в своем парижском ателье, и его слова эхом отражались от стен «Шапеля». – Я злой, злой, – повторял он и так было всегда, когда Ида не приходила в назначенный полдень и задерживала встречу с его несравненной Навзикаей. Но его муза была прежде всего женщиной, которая хотела нравиться, и не только ему. Ее шикарные костюмы, умопомрачительные украшения из бриллиантов и рубинов должны были видеть все. Эпатаж был частью ее повседневной жизни, это свойственно как правило всем увлекающимся натурам.
