Вылил в бензобак последнюю канистру, швырнул ее к корме и подумал с иронией: «О, эту канистру я смогу выменять на приличный ватный дэгэл с меховой опушкой». Попил воды и поел мяса. Оказывается, в его ящичке с едой было сушеное мясо, но проклятые ти-ти, американские черти, поиздевались над ним и упекли мясо на самое дно, завалив сверху полутухлой рыбой. К саке не прикоснулся. Выпьет, когда снова надо будет взяться за весла.
Появилось жаркое солнце. Радость согрела сердце. Зоригто еще раз выровнял ход шхуны по компасу и налег на весла. С ним был старый заплатанный вещмешок рёси, а в нем подарок Киоко Долгор. Будет жив, из Владивостока он напишет письмо Долгор, Чингису и маленькому Сашке. И отправит подарок: «Долгор от Киоко». Зоригтошка лишь исполнитель поручения, которое из уважения к Киоко-сан не может не выполнить.
Перевалило за полдень, когда на горизонте наконец вырисовался синеватый утес, а за ним неясные плавные всхолмия. Усталость отступила. Руки между тем кровоточили, и перчатки снялись. Если сделать перевязку, новые перчатки не налезут. Морщась от боли, натянул новые перчатки и снова налег на весла. «Как же тяжела участь простых японских рыбаков, – подумал, – они всегда рискуют не вернуться домой». Запах рыбы теперь не казался ему таким отталкивающим. Ему стало жаль бедных мужественных рёси.
Наконец далекий утес изменил окраску: позеленел, стал отливать бурым и серым; всхолмия стали выше. Эрдэнеев хотел было отдохнуть, но представил, что северо-западный может подуть снова. Достал фляжку с холодящим саке и допил, заедая безвкусными мандаринами с пожухлой коричневатой кожурой. Прошло еще два часа, пока очертания берега стали соответствовать морским картам. Спрятал карты как вещдок: пригодятся нашим. А вот и навес угрюмых скал, и высокий раскидистый куст бузины, жадно и жарко обвитый лимонником, скрывающий вздыбленную корнями старых сосен тропинку.
– Оой, оой! – звонко закричал: это японский мужской привет.
Намжилов не то чтобы два года глядел на стрелки часов, ожидая приезда Эрдэнеева. Просто его жизнь была достаточно однообразна. Он учился и работал, готовя дипломную работу по племенному коневодству, выезжал в аймаки с обследованием конских поголовий. Навестил в Тимлюе старушку Олигтой. Ему показалось, что кобылица узнала его. Конечно же, потомство ее не обладало такими огромными размерами и физической силой, как она сама. Выписать для нее жеребца рейнского тяжеловоза колхозникам было не по карману. Случать же Олигтой, теперь труженицу Лизку, с владимирскими тяжеловозами, выращиваемыми в колхозе на продажу, не давал проклятый бюрократизм, предписывающий производить потомство владимирцев от указанных производителей. Везде и всюду воин узнавал бюрократию. Хээхэлзуур встречался с племенными кобылицами тайно, словно во времена Ромео и Джульетты. Хорошее потомство было и у Имагты с Бусадагом. Рождались отличные спортсмены. Сам Имагта никогда не брал призов: очевидно, на нем сказались переживания военной поры, потеря первого хозяина, грохот боев, трудный переезд из Германии в Сибирь. Намжил став хозяином Имагты, недолго служил на ипподроме. Он понял, что слишком привык к степной вольности, а тут от него требовалось постоянное посещение агитсобраний, требовалось всегда быть начеку, чтобы не произнести, что думаешь. Речи коммунистов, отдающие демагогией, стали раздражать. Намжил с Имагтой пошли работать извозчиками. Грузовых машин еще повсеместно не хватало, и они взялись развозить товары по магазинам улусов и сел, лежащих в стороне от железной дороги. Имагта был конь-философ, как нельзя под стать своему немолодому хозяину.
У Намжила и Лэбримы подрастала дочка Арюна, радость и счастье. Жимбажамса с Норжимой отчего-то были бездетны. «Видимо, ребенок, что должен был прийти в нашу семью, пришел к отцу с матерью. И хорошо, мы еще успеем завести дите», – успокаивал Намжилов жену. Приезжала из Москвы Долгор, возила сыновей Чингиса и Сашу в Онтохоной. Намжилов встречал их с поезда и спрашивал Долгор: «Саша – мой сын, а?» Разница между сыновьями бросалась в глаза: Чингис поглядывал на Жимбажамсу издалека и застенчиво улыбался, Саша кидался на руки и не сходил с них. Чингис был мальчик изящный и тонкий, Саша – настоящий бутуз.
Наконец, Жамсо Тумунов собрался посетить с командировкой Баргузинский район и увидеть товарища давних дней Ринчинова. Намжилов сказал, что с радостью сопроводит его: родня его в Онтохоное, и он обследует баргузинские табуны в интересах своей дипломной работы. Баргуджин-токум – это место поклонения для всех бурят-монголов, верно, и лошади там должны попадаться древних кровей. Чудак Ринчинов заинтересовал видением «коня Гэсэра». А что, если в баргузинской глуши пасется табун – потомок легендарного времени?
