В «Известиях» была напечатана свежайшая новость – состоялся двадцать восьмой съезд компартии, Борис Ельцин с группой единомышленников показательно расстались с членскими билетами. Для миллионов коммунистов это было как гром с неба, пусть не слишком ясного, помрачневшего, но все же настоящий гром. Многие и раньше видели, что компартия выродилась, в нее уже вступали не по зову сердца, а ради определенных выгод. Какое же может быть «сердце», если всем казалось – развитой социализм наступил на веки вечные? Пора расслабиться после десятилетий сверхнапряжения сил и возможностей, войн в окружении капиталистического врага. И вообще – ничто не вечно под луной, в том числе и КПСС.
Читая газеты, смельчак Зоригто решил расстаться с партбилетом. А для начала съездить к родичам в Онтохоной за неким благословением, в котором был уверен. Каким-то образом центр их былого западного булатовского рода переместился на восток в Онтохоной. Там было хозяйство Намжилова, туда уехали его старики-родители, Намжил и Лэбрима, там жило потомство Ринчинова во главе с ним самим. Там с абга Жимбажамсой работал Александр, сын Зоригто (ему до сих пор никто и не поведал, что он сын Жимбажамсы?). Сын Зоригто и Долгор Чингис Эрдэнеев был военным – летчиком-истребителем, они рано выходят на пенсию при приличном налете часов. Чингис издавна увлекался живописью и теперь стал художником, жил с семьей в городе Горьком – на родине прославленного летчика-героя Валерия Чкалова. Но сейчас он находился в Онтохоное – что же еще рисовать и писать, как не людей и виды родного бурятского края!
В своей квартире Зоригто Эрдэнеевич сейчас жил один – пока не приедут осенью онтохонойские студенты – внуки, дети Александра, племянник Очир. Зоригто Эрдэнеевич чувствовал себя довольно одиноко – его бывшая жена Долгор умерла, а жена Киоко, Екатерина Эрдэнеева по советскому паспорту, с сыном Томоко и его семьей, воспользовавшись наступившими свободами, год назад уехали в Японию. Томоко-Тимофей получил там работу по приглашению машиностроительной корпорации «Янмар». Причем вышло как нельзя лучше, помогли товарищи из контрразведки. Они изготовили документы, согласно которым наследники (несуществующие) собственников Киоко и Томоко Такахаси продают свою квартиру в Токио Тимофею Зоригтоевичу Эрдэнееву. Оставалось только оплатить налог и въехать в собственную, тридцать пять лет пустовавшую квартиру.
Долгор Ринчиновна Намжилова, жена Жимбажамсы Намжиловича Намжилова, за восемь лет до кончины уехала из Онтохоноя – у нее появилась аллергическая астма на шерсть животных, в том числе конскую, словно это было каким-то наваждением. Долгор поселилась в старой квартире на Почтамтской, которую им с Зоригто дали после свадьбы. Бывший муж стал присматривать за Долгор: больше и некому было, да и с возрастом родная бурятская кровь ему сделалась ближе. Киоко тогда и уехала к сыну во Владивосток. Дочь их Мэнэми, Мария, замужем в Москве.
Зоригто Эрдэнеевич закурил ароматную японскую сигарету и вышел на балкон. Любимых сигарет у него в шкафу лежало четыре блока – Томоко теперь присылал их отцу напрямую из Японии. В прежние времена Зоригто Эрдэнеевич, как он сам говорил, с упорством барана доставал эти сигареты всеми правдами и неправдами, поскольку его замкнуло на них во время первой довоенной командировки в эту страну и женитьбы там, они были памятью о счастливом медовом месяце. Когда до него дошло известие об аресте деда Чагдара, матери Энхэрэл и других родных, он хотел бежать в Японию. Но его, будто в воду глядели, направили тогда в Китай. Японцы направили. И свои направили. Сговорились будто.
Стоял жаркий день вечности. Это сам Зоригто Эрдэнеевич про себя подумал: «Стоит жаркий день вечности, а я ее вечный верный сын». Балкон выходил на мемориал Победы, и с высоты третьего этажа Эрдэнеев видел грозный танк на пьедестале, террасами спускающиеся в сторону Селенги шумливые зеленые деревья и растительность, поглощаемую зноем. Этот вид был как раз по нему, и он видел Улан-Удэ с точки зрения человека, много что повидавшего и испытавшего. Зоригто Эрдэнеевичу казалось, что вид и само расположение квартиры продлевают его немолодую жизнь. Когда он видит перед собой необъятное небо и бескрайнюю даль, жизнь представляется подобной им. А горы Тибета – они так значительны и высоки, что можно ощутить бескрайность жизни, нэгэдэлгэ, единение.
Ему подсказывал опыт, что вера в коммунизм есть основание своеобразной теократии – Советского государства. А любая теократия по каким-то общим законам, а может быть, управляемая одним и тем же кочующим по верхам государств племенем людей, жестоко кровава, не может обходиться без массовых человеческих жертв. Это касается и веры в коммунизм в пору ее расцвета. Это было в католической Европе с ее инквизицией, в Америке ацтеков и майя. И в теократическом Тибете до захвата его Китаем в пятьдесят девятом году было то же самое. Вот еще почему Эрдэнеев так был обеспокоен судьбой Буды и хотел проверить свою мысль о теократиях в Тибете.
