Был еще такой случай из детства, мне четыре года было. Сестра Соня училась во втором классе. Весна была. Соня приехала с матерью из Улан-Удэ и говорит: «Мне мама покупала пирожное. Вкусное такое». Глаза закатывает, чтобы показать, как сильно вкусно. Объяснить ничего не может. Я: «Как оно выглядит?» – «Это как кусок коммерческого хлеба, кирпичиком». Мы редко коммерческий хлеб покупали, это был деликатес. Соня объясняет: «Как полоска коммерческого хлеба, и на нем цветочки». Я спросил, какого цвета – она сказала, что желтенькие цветы. «Как вкусно!» Я представил: полбулки черного хлеба и на нем три одуванчика. Для себя я решил, что ерунда какая-то, сестра, как всегда, меня обманывает.
Я любил в школу ходить с ней. Меня на уроки сажали, я сидел прилежно, меня учителя хвалили, я что-то писал. Это было в тепло. А зимой я не ходил на улицу. Сидел дома. Никто не выводил меня гулять. У Соньки были большие валенки, она в них еле ноги таскала. Однажды открывается дверь, еще не закрылась, она всем с порога: «Я сегодня иду в кино, называется “Застряла в горах”». Было кино «Застава в горах». Я ответил, что, если до весны досидит та, что застряла, и я тоже пойду смотреть. Меня на смех сразу подняли. Зимой меня не выпускали, кто там застрял в горах? Я не представлял, что такое кино. Соньку с классом водили в кино.
Вшей выводили, чтобы ученик один другого не заразил. Вшивых было много. Одежные вши – они такие толстенькие, когда печка топилась, мы их кидали на плиту, они щелкали, нам было интересно. Были волосяные вши у девчонок, а парни ходили лысые. Одежные вши нас донимали. Года два или три прошло, я пошел в первый класс, они исчезли из деревни. Никакая гигиена не изменилась. В баню все ходили одинаково. Одежда не изменилась. Я понял, что народ отъелся. И вши прошли сами собой. Организм сытый их сам переборол.
При хрущевском правлении освоение целины началось. Появилось много хлеба и всего. Начали торговать этим хлебом по всему миру. В столовых бесплатно лежал. Брат Витя рассказывал: у них, студентов, денег нет, купят на остаток стипендии рыбьего жира, а хлеб ели бесплатный. Когда закончилась эта целинная благодать, мы все стояли в очередях за хлебом. Две булки на руки давали в середине шестидесятых. Приходили в магазин толпой – отправят родители человек пять детей. Кто первый до прилавка доходит, у него забираем хлеб, и он снова встает в очередь. Четыре-шесть булок, на сколько денег было, столько и тащили домой хлеба. Муку так же продавали. С другим перебоев не было. В магазинах все было.
Александр помолчал, что-то еще припоминая. Картины сельского детства и юности проносились перед его мысленным взором.
– Надо же, Витя, отец твой, на похороны не приехал, – с горечью обратился к Мирославу. – Вот змей! Я от Вити такого не ожидал.
С Байкала подул дремучий студеный ветер, заиграл в кронах начавших желтеть тополей, черемух и рябин в палисадниках, оторвал от них первые листья осени. Александр и Мирослав неспешно дошли до дома, встретив дорогой деревенского дурачка Сашку. Он шел и шаркал большими, не по размеру, кирзовыми сапогами, взбивая пыль улицы. Одежда с чужого плеча тоже была не по размеру, висела на нем. Сашка узнал Камариных, стал показывать, что скорбит: тер грязными руками мокрые глаза и мычал. Дед Павел жалел Сашку и приглашал к себе на усадебные работы, где нужен какой-никакой напарник. Свои-то парни все трое покинули его. С Сашкой они пилили бревна на дрова, метали сено, чистили хоромы коровы и свиньи, городили осенью загоны. Парень получал за работу одежду, еду, на табак и внимание. Больше никто не обращал внимания на несчастного. И сейчас Сашка услышал, что родители решили избавиться от него, отправить в интернат для полоумных. У парня было настоящее глубокое горе, что умер друг – старик Павел Камарин.
Изба камаринская рядом с конным двором, и с конного тоже принесли невеселую весть. Конь Гнедко, оставшись без деда Павла, своего друга, был никому не нужен, мыкался. А тут сын одного из пастухов, Игорешка, взял его прокатиться, и конь сломал ногу. Решено было его забить на мясо, даже не ставя кого-либо из начальства в известность. Совхоз растаскивался, и никому не было дела до порядка.
Кто-то из мужиков вспомнил бурятский обычай резать жертвенную лошадь по смерти хозяина. Считается у бурят, что животное воссоединяется с ним в загробном мире. Смысл бурятского обычая был один – усопшему нужен конь, чтобы в загробном мире он мог на нем вознестись к своим предкам. Без коней усопшие коневоды очень страдали и плутали по загробному царству. «Гнедко на том свете встретится с другом своим Павлом», – говорили пастухи.
