– Я заболел полиомиелитом странно: сначала почувствовал слабость в ногах. Был май. Я вечером с забора спрыгнул, и у меня ноги подгибаться начали. Утром недомогание. Мать меня в школу заторопила: «Опоздаешь!» Я еле оделся, не мог завязать шнурки на ботинках, но особого значения этому не придал. Ушел в школу. Почувствовал себя там неважно, и меня учительница отпустила домой. Я пошел домой, шел в полузабытьи. Речку перешел через мост, а на бугре я упал. Подняться не смог. Кто-то меня обнаружил, меня принесли домой, и у меня отнялись руки и ноги. Состояние было абсолютного безразличия. Я не расстроился. Не было переживаний. Полная безучастность. Не шевелятся руки-ноги так не шевелятся.
Ну и лежал я дня два или три, пока бегали врачи ко мне. И тут приехала армейская медкомиссия из города для осмотра призывников. Меня отец погрузил на телегу, привез и занес на комиссию, положил на кушетку. Врач был старик. Он говорит отцу: «Поставьте его». Отец поставил. «Уберите руки». Я грохнулся на пол. Врач говорит: «Полиомиелит». Направление в инфекционку дал. Они меня и увезли, с собой прихватили.
Как сейчас помню, один я в палате лежал. В то время была эпидемия полиомиелита. Почему и решили, что это полиомиелит. Что-то со мной делали. Анализы брали. Потом повезли пункцию брать из позвоночника. Делается она под общим наркозом. Я лежал на операционном столе. Хирург считал время: «Что-то он не засыпает». В палате я лежал в чулочках, резинки были туговаты, натерло. Он меня спрашивает: «Что это у тебя?» – «Это след резинки от чулок». Очнулся я в палате ночью, у меня заныли пальцы ног. А до того у меня никаких ощущений не было. Я пальцами пошевелил. Они стали отходить, заныли. Я почувствовал, что у меня и пальцы рук начали шевелиться. Я упал с кровати. Мать приезжала и ругалась – как же так, ребенок всю ночь провел на холодном кафеле! Кто бы меня ночью ходил, проверял? Я же был недвижимый. Но кто-то меня обнаружил и положил обратно на кровать. Воспоминания о том, как я мог упасть, если был обездвижен, у меня не было.
На следующий день или чуть позже я услышал какой-то грохот и заворотил голову. Голова шевелилась. Я увидел, что летит что-то странное. Какая-то палка с вертушкой. Это вертолет летел. В Улан-Удэ вертолетный завод. Мне стало интересно, я сполз с кровати: сначала так передвигался, ползком, а потом встал и, держась за стенку, добрался до окошка и посмотрел в него. И таким же ходом вернулся обратно.
На следующей неделе приехал проведать меня отец, я уже был на ногах и махал ему из окошка рукой. Он смотрел, и мне потом рассказали, что, когда он увидел меня, машущего рукой, он заплакал. Мать сказала, что заплакал. Видимо, годы уже давали знать. Юру маленького он любил, он почернел, когда Юру хоронили. Но не заплакал. А тут уже стал сентиментальным и заплакал.
Я лежал около месяца. Приходила комиссия. Я ходил на цыпочках, на пятках, жал всем руки. Я один был такой. Потом меня выписали, и за мной приехал отец. Мы пошли с ним на вокзал, на наушкинском поезде приехали домой. Поскольку никакого транспорта не было, мы пошли со станции пешком, это три километра до дома. Мать потом чуть не разорвала отца: «Как ты мог в такую даль вести!» Отец на руки меня не брал, и я не просился.
У меня все прошло. Мать какие-то наговоры на святую воду приносила, меня брызгала ею. Потом два сезона я ездил в санаторий, где лежали полиомиелитные дети, и старше, и младше меня. Одни калеки. У них то нога волочилась, то рука. Еле передвигались. Кто-то в коляске ездил. Потом, когда был уже взрослым, я задумался: что-то здесь не так. У меня выписка есть, что я болел полиомиелитом. Никаких документов, кроме нее, у меня нет. Это могла быть и отписка под непонятный случай. Неординарный. Абсолютная безучастность у меня была. Словно это не со мной было.
Один раз я лето отбыл в санатории. Потом четверть: сентябрь – октябрь – седьмое ноября. Санаторий был в Комушках. Хороший санаторий. Всех калек лечили по полной программе. Гимнастика восстановительная. Парафиновые ванны на руки, на ноги, на спину. Лили расплавленный парафин в чаши весов. Медсестры шлепают лепешки на тебя. Пикнуть нельзя, они ругались. Лепешка лопнет, и горячий парафин струйками стекает. Кормили нас очень хорошо. Конфеты давали, я фантики собирал и домой привозил. Сестра с младшим братом только нюхали их и завидовали мне. Я в санатории к сыру с трудом привык. Он мне казался невкусным. А там заставляли все съедать. Я его потихонечку приучился есть.
