В октябре-ноябре, когда хлеб сжат и вывезены скирды с соломой, на поля за избой и огородом Камариных выпускались бесчисленные совхозные кони на подножный корм, подобрать остатки оброненных колосьев и соломы. В октябре-ноябре следующего, девяносто первого года коней отчего-то было совсем мало, а еще через год, осенью девяносто второго, не было ни одного. Народ поговаривал, что начальство отправило поголовье на мясокомбинат в интересах личного обогащения. Тогда же на поле горели скирды заготовленной на зиму соломы. Кто говорил, что подожгли их от нечего делать появившиеся в поселке наркоманы, кто говорил, что это баловались дети совхозного начальства. А может быть, и те и другие в одном лице.
За пожаром с болью и тревогой наблюдали пришедшие в гости к Валентине Петровне Камариной восьмидесятиоднолетний ветеран войны Аким и жена его Катерина, в прошлом заводской пекарь-кондитер. Это была интересная пара. Аким всегда с застенчивой, едва приметной улыбкой, высокий и худой, по-армейски подтянутый, с сухощавым лицом, выражающим внутреннюю дисциплину и порядочность. И белолицая Катерина, крепко сбитая, строгая, статная и полноватая, с подчеркнутым чувством достоинства и плавностью движений, все это она когда-то восприняла от старины и от матери. С ними в убранном осеннем огороде с догорающими цветами астр и георгинов была и внучка Камариных – маленькая Катя. Девочка забралась на дедушкину изгородь, чтобы лучше видеть далекие дали. Аким, внимательно глядя на пожарище, рассказал, что на днях написал заявление об увольнении с заводской автобазы.
– Еду я на своем МАЗе в городе, и в Сотникове меня останавливает гаишник, бурят молодой: «Вы, дедушка, нарушили правила движения, покажите, есть ли у вас права на вождение?» Я смотрю: знак «объезд». Как, я пятьдесят лет здесь езжу, знака такого не было! Гаишник изучил мои права: «Вы что же, Аким Григорьевич, за рулем с одна тысяча девятьсот сорок первого года?! В первый раз права такие вижу. Вы свободны, езжайте!» И мне стало стыдно, что я впервые в жизни нарушил правила дорожного движения. Я вернулся из поездки и написал заявление на увольнение из автобазы. Конечно, дочь огорчилась, что не буду ездить в командировки в город и бывать у нее. Однако пусть сама теперь к нам почаще приезжает.
– В августе из Читы были сын Витя с Павлушей, Аня со своими. Меня все навещают. Такого не быват, чтобы дети, внуки и правнуки не приезжали, – откликнулась Валентина Петровна, вглядываясь во Всемирное поле.
Едко и тревожно пахло дымом горящих совхозных полей, словно рядом шла война. Словно, с тысяча девятьсот сорок первого начиная, до Бурятии только докатилась война. День был теплый, солнечный, осеннее небо было высоко, верить хотелось в лучшее, но что-то не верилось.
Зоригто Эрдэнеев читал газеты, сидя за большим столом в зале своей четырехкомнатной квартиры на проспекте Победы. Это были «Буряад Унэн», центральные «Правда», «Известия». Шел период фактического распада Советского Союза. Читая газеты, Зоригто Эрдэнеевич решал свои задачи. Какие они еще могут быть в восемьдесят четыре года? Его беспокоило не здоровье, которое он находил вполне нормальным. Исходя из текущей политической обстановки, он впервые увидел возможность посетить Тибет и попытаться найти там дядю Буду Чагдаровича Булатова. Все долгие годы после посещения сеульского храма Чогеса и беседы с просветленным учителем Зоригто Эрдэнеевич был уверен, что нагасахай в Тибете. Однако же, выйдя в отставку тридцать три года назад в связи с прекращением деятельности двойного агента, он, казалось бы, навсегда отсек от себя возможность оказаться за границей.
В отошедшую в туман давность Зоригто пообещал своему деду Чагдару, что во что бы то ни стало разыщет Намжила и Рабдана – его пропавших без вести сыновей. Да ведь это обещание давалось тогда, когда никто не мог предположить, что у деда Чагдара родится сын Буда и исчезнет тоже. Зоригто Эрдэнеевич считал, что тень вины за исчезновение Буды лежит и на нем, пусть он сам служил в контрразведке и не был сколько-нибудь вовлечен в карательные акции времен Ежова и Берии. Можно вспомнить, что и в контрразведке Зоригто оказался, движимый тем, что по традициям купеческой семьи был человеком слова и следовал за своим обещанием деду. Других обещаний он дать не успел. Потом он принес красноармейскую присягу «Я, сын трудового народа…», а в одна тысяча девятьсот тридцать девятом – новую: «Я, гражданин Советского Союза…» Еще тогда он решил, что своих надо поддерживать вне зависимости от их убеждений, которые есть наносное. Убедили в одном, показали то и это, дали это и то или не дали, отняли. И вот уже человек предстает во всеоружии якобы своих взглядов, а на самом деле жалким и беззащитным. Яркой иллюстрацией этому являлся текущий год.
