Из Пекина выехали с шумной группой китайских туристов. Путь лежал в город Синин провинции Цинхай. «Значительная отдаленность от центров китайской цивилизации и суровые природные условия сделали Синин своеобразной китайской Сибирью, – вещал гид, интонируя свою речь так резко, будто скакал по ухабам, хотя автобус шел по довольно сносной дороге. – Наша экскурсия включает посещение соленого озера Цинхай и монастыря Кумбум. Расположенный в тридцати километрах от Синина, этот монастырь – один из наиболее важных монастырей секты желтошапочников в мире. Строительство здания началось в одна тысяча пятьсот семьдесят седьмом году в месте рождения Цзун Хупы – основателя секты Желтой Шапки в Тибете. Здесь проводится несколько красочных религиозных фестивалей в год».
– Что-что? – спросил отца Чингис негромко. – Цзун Хупа – это еще одно имя Мао Цзэдуна? О чем говорит этот человек?
– Так, очевидно, он назвал Цзонхаву, – тихонько ответил отец. – Китайская речь устроена так, что она не способна правильно воспроизводить чужеродные имена и названия. Вместе с этими туристами мы доберемся до озера Цонон, которое Еши Балджор описал в своей «Истории Синего озера», а потом нас привезут в Кумбум Джамбалин. «Обитель Майтреи» – это перевод тибетского «Джамбалин». Там мы оставим китайцев и отправимся к ламам. Повсюду нам встретятся потрясающе красивые места с горными вершинами выше четырех тысяч метров над уровнем моря.
Китайцы стали недружелюбно оглядываться на чужаков, говорящих на незнакомом языке, очевидно приняв их за тибетцев, и отец и сыном замолчали на всю протяженность дороги. Автобус останавливался, чтобы туристы пообедали в китайской столовой блюдами из крахмальной лапши и странного вида потрохов с подозрительными черноватыми грибами. Эта пища насыщает ненадолго, если ты смог съесть ее, и наши буряты, сгорбившись и поковырявшись в тарелках, украдкой поели онтохонойское борсо. Оставалось надеяться, что у лам найдется более приемлемая пища.
Перед Синином их поразили обилие теплиц и китайский постовой на круглой тумбе, заметный отовсюду. Скрытое противостояние тибетцев и захвативших Тибет китайцев читалось исподволь. Китайцы выталкивают тибетцев с территории провинции последовательно и неуклонно. Кто мог, бежал в Индию тайными тропами. Можно было нарваться на засаду из китайских солдат и безжалостный расстрел на месте.
Гида предупредили в турагентстве, что люди из России покинут группу в Гумбуме.
– Мы не можем питаться одной пищей с группой, – объяснил Эрдэнеев гиду свое и Чингиса желание. – Мы будем путешествовать вдвоем, придерживаясь маршрута, указанного в пермите.
Гид скривился, но в Гумбуме наши путешественники получили относительную свободу. У входа в дацан им встретился дружелюбного вида лама, который, по всей видимости, говорил по-китайски.
– Элоусы, – сказал Эрдэнеев, он уже осознал, что произносить «Советский Союз» не стоит. – Россия. Мы из России. Мой сын Чингис интересуется дзогченом. Мои родители были буддисты школы Гелуг. Мы хотим поговорить со знающими людьми. Может быть, у вас кто-нибудь знает бурятский язык? И еще мы бы хотели поесть цзабмы. Что-нибудь не китайское.
Лама молчал некоторое время. Путешественники хотели уже пройти мимо него и обратиться к кому-нибудь еще, но лама остановил их.
– Элоусы, Россия – это так странно. Я провожу вас в харчевню.
В харчевне лама сказал что-то по-тибетски другому ламе и ушел. Тот посверлил Эрдэнеевых щёлочками глаз, но потом довольно приветливо улыбнулся и сказал:
– Вы хотите поесть? Вы из Бурятии? Раньше у нас бывали ламы из Бурятии, совсем старики. Сейчас у нас по-бурятски никто не говорит. Может быть, вам надо посетить Лавран. Там были старые бурятские ламы-беженцы. А сейчас мы рады вам здесь.
Вскоре принесли травяной чай с жирным ячьим молоком и цзамбой, по-особому обжаренной мукой, а потом и буузы, которыми путешественники были удивлены. Они пили чай с цзамбой и ели буузы так привычно, что лама больше не смотрел на них испытующе. Очевидно, это был поздний обед, поскольку из Пекина они добрались за шесть часов. После приема пищи другой монах повел их смотреть святыню – шестисотпятидесятилетний высокий куст белого сандала, выросшего из последа Цзонхавы. Тибетцы придают значение тоонто, подобно бурятам и другим монгольским народам. Лама рассказал, что белый сандал – дерево-двойник Цзонхавы, и на его листьях монахи могут видеть изображения будд. Сандал был обнесен деревянной оградой, выкрашенной в желтый цвет, и весь увешан хадаками, такими же, как Зоригто и Чингис видели на родине. Потом монах показал дурсу – ступу-могилу Цзонхавы.
– А ты сказал монаху, что меня интересует дзогчен – великая завершенность? – тихонько спросил отца Чингис.
– Да, сказал, – ответил отец. – Но может быть, он не знает, как говорить об этом на китайском? Разве тебе не интересно здесь?
– Я понимаю вещи, когда сажусь и рисую их или когда пишу красками.
– Подожди, сейчас нам монах покажет, что хотел, а потом я ему скажу, что ты художник, хотел бы рисовать белый сандал. Монаха зовут Лобсан.
