Чингис читал книгу Цыбикова, а потом они вдвоем подобрали фотографии, которые покажут Буде, если отыщут его. Чингис сфотографировал Гыму, мать Буды, незадолго до ее ухода, в весеннем яблоневом саду. Фотография получилась очень милая и трогательная. Гыма всегда была немного угловата, кость ее была крупная. Так и напрашивалось сравнение с кобылицей, чем она, видимо, и взволновала старого Булатова. На снимке сквозь эту угловатость проглядывала затаенная женственность. Гыма улыбалась чему-то далекому. Фотографии пробудили воспоминания, следить за драмой текущих всесоюзных событий не было ни малейшего желания.
Провожал отца и сына Намжилов. Из Онтохоноя он привез продукты в дорогу – сушеное мясо борсо, сыр хуруул, масло из простокваши хурэнгын точон, сухой творог айрхан и кумыс сэгээ. «Найдете Буду – везите его служить в новом баргузинском дацане». А Эрдэнеев вдруг вспомнил: «Жим, ты до сих пор не посетил тоонто, как тебе не совестно перед отцом и матерью? Когда же ты съездишь в Кырен?» – «Отведу нынешний покос и съезжу обязательно, вдвоем с сыном Александром», – испортил ахаю на прощание настроение. «А, – подхватился ахай, – так у тебя новорожденный? Ты приехал, чтобы сообщить мне об этом?»
Отец и сын ехали в двухместном купе и, едва поезд отошел от перрона и китайский проводник еще раз проверил билеты, принялись пить онтохонойский кумыс сэгээ, прощаясь с Бурятией. Зоригто Эрдэнеевич поделился с сыном тем, о чем не успел рассказать в суматохе сборов:
– Один знающий человек, некогда общавшийся со знаменитым Бидией Дандароном в колонии близ села Выдрино, вчера посоветовал мне наведаться в древний дацан Пелкор-Чходе в местности Гьянгдзе, основанный учеником великого Цзонхавы. Мне еще в детстве убгэн эсэгэ Чагдар Булатов говорил о Цзонхаве, и что бывал в Пелкор-Чходе, и что там есть одна поразившая его статуя. Верно, и Буда слышал этот рассказ. Ему бы точно захотелось побывать там. Знающий человек сказал, что строения дацана в основном принадлежат монахам школы Цзонхавы, они очень лояльные, знаются с представителями других направлений буддизма. Где есть лояльность, там проще отнесутся и к нам, чужестранцам, так ведь?
– Так, – соглашался Чингис. – Давай выстроим наш маршрут по карте Тибета. Ты сам говорил, что в Пекине от нас потребуют обозначить маршрут в деталях.
– Больше всего мне бы хотелось, чтобы ты, Чингис, совершил это путешествие с пользой для себя. Решил, будешь ли ты принимать православие, как того хочет твоя жена.
– Нижегородские православные храмы так впечатляют, что нетрудно поверить в искренность ее желания видеть меня верующим во Христа. Я же тем временем задумался о дзогчене – всеобъемлющем совершенстве. Меня очень заинтересовало, что те, кто достиг дзогчена, более не переживают дукха – каких-либо форм страдания. Я представил такого человека на войне – вокруг свистят и задевают его пули. Сохранит ли он свое физическое состояние целостности оттого, что отстранил от себя боль? Или, к примеру, я бы мог летать на своем МиГе значительно дольше, если бы отстранил от себя ощущения, вызванные перегрузками? И нужно ли отстранять духовные страдания? Христиане считают, что такие страдания поднимают человека к большему пониманию сущего и возвышают в целом. И что такое духовные страдания? Это когда невозможно, но хочется постичь Бога?
– Твои мысли раздваиваются, Чингис, – заметил отец. – Надеюсь, в Тибете ты определишься. Я тебя предупреждал, что брак с женщиной других традиций приводит к большим сложностям. Однако я верю в силу разума и в то, что вы с Мариной Васильевной поймете друг друга.
– Ты коммунист? – спросил Чингис. – Все еще коммунист? Ты же сказал, что с удовольствием расстанешься с партийным билетом.
– Сказал, – согласился отец. – И когда понял, что это сделать несложно, почувствовал себя в тупике. Зачем было то, что было, и зачем будет то, что будет? Разве думать об этом не есть страдание? Страдание пленника? Скоро я увижу Монголию и Китай. Верно, они сильно изменились с тех пор, как я там был? Изменились – значит, страдали. Любое изменение есть страдание. Дождь и ветер секут камень, и он изменяется. Значит, и это форма жизни, но отдаленная от нас.
– Но страдает ли цветок, распускаясь? По-моему, нет, – продолжил мысль отца Чингис. – И когда я занимаюсь живописью, это так поглощает меня, что где же тут страдание? Когда что-то не получается. Внимание и рука должны быть послушны и естественны. Но отчего-то так бывает трудно достичь очевидного. Отчего?
Так они ехали, беседуя и отдыхая от беседы и не нуждаясь в общении еще с кем-либо, хотя Зоригто Эрдэнеевич выходил порой в коридор, чтобы послушать китайскую речь. Однако там было безлюдно и безмолвно, лишь пахнущий металлом и креозотом душный ветерок, проникая через приоткрытую форточку, поигрывал изящными занавесками.
