– Совсем по-нашему. Может быть, если я стану рисовать, то увижу на листе сандала лик Будды?
Лобсан повел путешественников к дугану Сэрдон. Им было интересно сравнить это место с его описанием Гомбожапом Цыбиковым. Они увидели деревянные доски для простирания, вбитые в каменные ниши. Доски были отполированы телами молящихся, а от места пахнуло такой древностью, что показалось: сейчас выйдет Цыбиков и они станут общаться с ним на хоринском. Лобсан завел гостей в дуган, они впервые в жизни совершили в нем обход, три раза по часовой стрелке. Впервые – и где! Путешественники не очень осознавали это, поскольку не успели проникнуться святостью этих мест. Впечатления их еще не совсем освободились от вида дурной пищи, предложенной им в китайской столовой. По указанию Лобсана они попили святой воды из старинного гусэ, очень похожего на тот, что был у стариков в Онтохоное.
– В точности такой же старинный чайник есть у моего дяди в Бурятии, – сказал Эрдэнеев монаху.
Тот внимательно слушал, может быть, не слишком хорошо понимая китайский, но потом что-то сказал ламе, сидящему у выхода из дугана. Тот с уважением подал гостям бумажный пакетик с желтоватыми сухими лепестками. Лобсан объяснил, что это опавшие ароматные цветы сандала, собранные после цветения кустов в мае. Их собирают и хранят, раздавая прихожанам, так как лепестки оказывают благотворное действие на сознание и тело. Отец переводил сыну, монахи вслушивались в перевод, слегка склонив головы и превратившись в глубокое внимание, а потом обменялись фразами.
– У нас в дацане ни один не знает бурятского языка. Может быть, проводник из числа бурят найдется в Лавране или в Пелкор-Чходе и сможет растолковать вам дзогчен.
Эрдэнеев поблагодарил за пакетик с цветками сандала и за помощь в поиске того, кто бы мог вести рассказ на бурятском. Он хотел, чтобы мысль о поиске бурята, под которым он имел в виду Буду, не оставляла хозяев. Затем объяснил, что Чингис – художник и хотел бы нарисовать сандал и окрестный пейзаж. Лобсан подвел их к вечнозеленому сандалу. Чингис вынул из рюкзачка альбом и карандаш и стал рисовать. Остальные вещи они с отцом оставили в харчевне. Лобсан повел Зоригто к тропам полного обхода Гумбума. Все же им легче было понимать друг друга вдвоем, не отвлекаясь на перевод для Чингиса. Гумбум находится в ущелье, а ниже троп, на обширном ровном уступе, Зоригто Эрдэнеевич увидел двух массивных белых коней, украшенных хадаками, и охраняющего их более энергичного каурого. Лобсан объяснил, что эти кони священны, а гость вспомнил того, кого вспоминал по разным поводам довольно часто, – дуу и рассказал, что у него есть младший брат – коневод, и не будет ли возможности в будущем купить жеребят для разведения в Бурятии. Лобсан улыбнулся.
Сумерки в Тибете наступают рано. Вечерничали в той же харчевне. Появились другие монахи, а с ними в бутылях чаанг – тибетское пиво на основе проса и риса, отлично подкрепляющее силы. В чаанг добавляют горные цветы и травы, имбирь. А в предложенном гостям чаанге даже содержатся лепестки цветов белого сандала, шепнул Лобсан. Он сказал, что назавтра два монаха отправляются в Лхасу и могут взять с собой гостей. Неплохо бы им узнать Гумбум поглубже, однако, поскольку им нужен провожатый-бурят, может быть, они найдут его где-нибудь дальше. А в Гумбум в любом случае предстоит вернуться на обратном пути в Пекин. Чингис не показал свои рисунки, а почему – это обнаружилось перед сном, когда отца и сына устроили вдвоем в крошечной келье.
Отец стал при свете свечи смотреть рисунки сына и увидел, что тот на листе сандала нарисовал лик Будды. А потом, взобравшись на гору, нарисовал лик, проступающий в очертаниях скал.
– Ну и зачем ты это сделал, Чингис? Ты не видел ликов на самом деле. Что подумают ламы?
– Как не видел? – ответил Чингис. – Я видел в воображении, а воображаемый мир неотделим от реального. Конечно, если просветленный монах думает только о буддах, то они и начинают мерещиться ему повсюду. Чем он отличается от меня, художника?
– Вы, художники, опасные люди, – определился отец.
– Верующие не слишком обременены суетой текущего дня и украшением земли железобетоном и сталью. Ну и что, кому по душе железобетон, пусть ему отдается. Кому по душе материи более тонкие, Бог или будды, пусть пребывают с ними, – возразил Чингис.
