– Я, – пояснил Цыдып, – был в Иркутсхе в бажном избательстбе. Мои стихи и рисунхи произбели большое бпечатление на редахтора Анну Хамарину. Я издам хниху стихотборений с ее участием. Потом друзья сошьют мне храсибый тэрлиг, и я боеду б ём б Бариж и б Ехибет. И б Голландию. Хахие интересные бремена настают!
– Почему же в Париж и в Египет, баабай? – спросила, пряча улыбку, Арюна.
– Безде был от Москбы до Бладибостоха. А теперь бсе храницы открыты. Бора собираться в Ёбропу и б Абрику.
– Сэдэб, давай сначала в Онтохоной! – не сдавался Жимбажамса.
Старик потупил выцветшие глаза и задумался. Костер ласково обвевал его теплом и дымком. В голову пришел сюжет для следующей книжки.
Проходит столетье, и потомки со всего света собираются на Байкале на скромном захоронении их прибайкальского предка. Шумят волны, набегают на песок, и легкий, чуть горчащий дымок костра поднимается к Вечному Синему Небу. Но каким же образом потомки в разных странах и порой забывшие родство соберутся в нужном месте в один день и час? Благодаря книжке Цыдыпа. В ней сначала пойдет рассказ об их фантастичном сборе, а потом пойдет таблица для заполнения. Цыдып будет ходить по бурятским улусам и айлам и за недорого продавать (времена настали коммерческие!) свою книжку. Люди начнут заполнять таблицу. Кто когда у них родился, под каким знаком зодиака. Книжка будет передаваться из поколения в поколение. Хранить ее надо в специальной шкатулке. Потомок приедет на прародину в день памяти предка и обнаружит, как много собралось родичей, о которых он прежде и ведать не ведал. Сколько будет неподдельной радости и гордости за своих!
Простак Цыдып вздыхал и пил горячий костровой чай, а на него смотрели бронзовые, овеянные живительным степным ветром лица. Старина Жимбажамса – как он заматерел со времени их нечаянной встречи в победном сорок пятом! А это, очевидно, всё его дети, дочери, сыновья, внуки. Эта вот женщина, что больше всех с ним схожа, наверно, сестра? А этот – высокий худой старик с умными проницательными глазами – наверное, старший брат? А тот, что нервно ходит берегом вместе с маленьким сынишкой и по воде запускает блинчики, кого-то из них сын? А этот осанистый старик, что невидящим взглядом смотрит вдаль, опираясь на посох, – наверное, старейшина? Цыдып непременно напишет самую важную, в веках непреходящую книгу для единения всех них и их потомков.
Я пишу это послесловие в гостинице «Бурятия», предо мной осенний вид на площадь Советов, здание Гостелерадиокомпании с часами, дважды в день играющими гимн Республики Бурятия, зеленые крыши Бурятского театра оперы и балета с аллегорическими всадниками над антаблементом портала. Какое довольное выражение у самой большой в мире гранитной головы Ленина на площади! Скульптор создавал ее в предвкушении чрезвычайно высокого гонорара. «Лукич, кормилец», – так ласково называли Ленина скульпторы и живописцы страны Советов. Осень, и за памятником пламенеют листья деревьев, слегка трепещут, как бесчисленные красные флажки. Видно из окна гостиницы и вдохновенную скульптурную группу со знаменитыми бурятскими танцовщиками Ларисой Сахьяновой и Петром Абашеевым, фонтан с неумолчными вихрями струй и цветомузыкой по вечерам. Из холла открывается дальняя точка – дацан «Ринпоче Багша» на Лысой горе и близкая – белый массив Свято-Одигитриевского храма; что видно глазу в целом, невозможно и перечислить.
При создании романа «Ход белой лошадкой» ко мне стекались сотни книг и статей, и, как кораблю, в этом безбрежном океане мне нужно было держать свой курс. Я не житель города Улан-Удэ, и это выгодная авторская позиция: большое видится на расстоянии. Когда я приезжаю сюда, оживают воспоминания детства: прогулки по городу с родителями и младшим братом. Вот памятник «Павшим борцам за коммунизм» рядом с Центральным универмагом; первый внушает тревогу, а второй невозможно не посетить; вот Гостелерадио, куда папа со мной приходил к друзьям. Он говорил мне: «Подожди внизу», и я ждала, а он не мог задержаться оттого, что я жду. Он тогда, на рубеже 1970-х, был редактором Заиграевской районной газеты, и в Улан-Удэ у него было много друзей среди журналистов и писателей.
Сейчас я вычитываю завершающую главу романа, и в Улан-Удэ мне надо свериться со своими ощущениями. Исторические факты проверить легко – за отражаемый в романе период двадцатого века они приводятся в многочисленных изданиях. А вот ощущения – они могут быть только авторские. А исторические мифы? Они неотделимы от истории. Вчерашний день уже становится мифом, поскольку, попробуй разберись, с какой точки зрения на него смотреть, что сохранилось в памяти, что выпущено из вида, а документы создаются людьми – существами, полными субъективных мнений и предпочтений. Отечественная старина затонула, как Атлантида, и по большому счету о ней ничего не известно, остается момент реконструкции. А там – и невозможное возможно.
