Еще раньше путешественники решили, что подкрепятся на берегу Байкала, побрызгают его Великим Духам. Идет это или не идет вразрез с буддизмом, никто не задумался, кроме Очира. Христианин Михаил и мусульманин Булат считали своим долгом исполнить бурятские обряды. Очир же сказал, что они с женой побывали в забайкальском Усть-Оборе, крупном бурятском улусе. Там строится дуган, и лама проводит обряд обоо тахилган – поклонения духам местности; следовательно, ламаизм не возражает против поклонения духам. Шаман Мунхэ слушал его рассказ с саркастической улыбкой. Его глаза не видели реальности, зато перед его мысленным взором стояли в немалом числе Великие Духи Байкала. Как можно им не поклониться! Отступников ждет беда.
Пазик медленно поехал вдоль горной речки Похабихи после ее впадения в Байкал. Речка эта чистая, как и другие горные реки здесь. Некрасивое название досталось ей от лютого казака Яшки Похабова, поставившего Слюдянский острожек в те времена, когда местная слюда отправлялась по всем сторонам света: ее вставляли в высокие барские окна. Говорят, Яшка Похабов основал и город Иркутск, однако Очиру хотелось бы это оспорить. Палеолитические и более поздние раскопки в Иркутске говорят о том, что люди селились там по Ангаре и Иркуту более двадцати тысяч лет назад. А что, позднее они стали находить это благословенное место менее привлекательным? Не обживали его, не занимались ремеслами, торговлей, изысканиями пытливого разума?
Томоко рвался возбудить тему панмонголизма, но пока молча смотрел раскосыми и несколько хищными, воистину панмонгольскими глазами на открывавшиеся перед ним чудесные пейзажи. Здешние места относятся к Иркутской области, Бурятия, а в ней Кабанский район начнутся восточнее, после впадающей в Байкал горной реки Снежной.
Александр медленно повел автобус по колее, едва намеченной в прибрежной сероватой гальке. День тридцать первое мая выдался великолепный. Солнечный, щедрый чистым безоблачным небом. Ахай попросил остановить автобус напротив Слюдянского вокзала. О его местонахождении они узнают по характерному отдаленному станционному шуму. Здесь они останавливались холодным весенним деньком двадцать четвертого года. Как сейчас помнится, сосунок Жимбажамса обмарался тогда прямо на берегу!
– Ты обмарался тогда прямо на берегу, – сказал Зоригто своему дуу, улыбаясь, как будто и не ему, а чему-то далекому. – В Байкале еще вовсю плавал лед, твоя мать зачерпнула оловянным ведром ледяной воды, мы с нагаса аба развели костер, а ты ползал по волчьей дохе душистый, обмаранный, пока вода не нагрелась. Месяцев восемь подряд с холодов осени тебя заворачивали в доху из волчьей шкуры, и шухтуром она пропахла невыносимо. В адрес подарившего шкуру доброго волка я тогда отпускал самые нелестные слова.
Слушая это повествование, сидящие в салоне и подпрыгивающие на кочках бездорожья невольно умиленно улыбались. Правда, из-за неровных толчков колес улыбки получились искаженные. Наконец автобус остановился. Когда все вышли, ахай продолжил рассказ:
– Здесь, на этом месте мы устроили прощальный обед нашего долгого и трудного бегства через Тункинскую долину и хребет Хамар-Дабан к реке Быстрой. Все были в сборе, кроме мудрой бабушки Цыпелмы, пожелавшей отправиться к предкам не слишком далеко от родных ей Тор… В дороге мы не набирали вес, даже овечки не набирали, кроме нескольких существ – это был наш сосунок Жужу, это была тетя Гыма, носившая сыночка Буду, это был жеребенок кобылицы Сагаалшан. Здесь, на этом месте мы наварили бухлеор из баранины, побрызгали крепким тарасуном, добытым у слюдянских бурят. И после этого женщины и обмытый довольный сосунок, закутанный в материнскую шаль, отправились на поезд до Верхнеудинска. Вонючая волчья дошка осталась лежать на берегу. А мы с нагаса аба в Верхнеудинск пошли конно и шли долго, оберегая Сагаалшан и жеребенка. И в завершение пути встретились с нашим будущим шаманом Мунхэ, тогда подростком Мунхэбаяром. Встретились у колодца, когда поили лошадей.
Пока ахай говорил, он заприметил выброшенную на берег и высушенную ветром сухую коряжину. И, поклонившись слушателям шутливо в завершение рассказа, пошел за ней. «О, ее принесло сюда из баргузинских мест». Вслед за ним и молодежь принялась собирать хворост, а Чагдар принес из автобуса мешок с остатком баргузинской пихтовой коры едоо – ею кормят костер перед шаманским камланием.
После шаманских обрядов и после обеда принялись славить самого старшего – шамана Мунхэ. Помнились горькие страницы его жизни – детское сиротство, безногий отец-ветеран. А из последнего горького – как он сжег свои морин хуур, скрипку и записи всей предшествовавшей жизни, посвященные «Гэсэриаде». Об этом не говорилось ни слова, среди всеобщего наступившего молчания шумели байкальские волны, словно невнятный голос, доносящий предания миновавших времен, сохранивший их вопреки всему.
