– Если приглядеться, то они национал-социалистические, – вздохнул Зоригто Эрдэнеевич, заметив про себя, что этот спор подрывает авторитет Томоко в глазах Хироки, хотя и не слишком понимающего в силу возраста, о чем идет речь. – Давайте оставим эти разговоры.
– Оставим, оставим, – согласился Александр. – Надо напоить Тимку водкой как следует и в таком виде погрузить в Байкал. Нет, мы тебя, Тимка, не прогоняем. Но хотелось бы изменить твои представления. Ты хочешь выслужиться перед кем-то в Токио? Выслужись лучше перед нашим древним родом.
Пришел с прогулки шаман. Разговор был свернут. Растревоженному Очиру больше всего хотелось погрузиться в воспоминания о праздновании тысячелетия эпоса, и он продолжил прерванный рассказ, теперь уже так, чтобы не задеть болезненные струны души шамана:
– Дугаров спас идеей празднования тысячелетия сложную общественную ситуацию. Он перевел разговор о делах бурят в русло культуры. Я понимаю это так. Сначала мы, народ, осознаём себя как народ под древним знаменем Гэсэра, а потом уже имеем право что-то требовать от окружающего мира. Если случится наше духовное единение, то мы и сможем что-то декларировать. Без духовного единения мы будем несправедливы, неправедны и смешны в глазах других народов. Правда, они, как и мы, купаются в проблемах самосохранения. Но речь сейчас не о них.
– Празднование состоится или уже состоялось? – вежливо поинтересовался шаман.
– Состоялось. Два года назад в августе в селе Хадаахан на берегу Ангары. То есть в Усть-Ордынском округе. До чего волнующе это было! А когда освящалось небесно-голубое полотнище Гэсэра в знак единения бурят, меня и других даже дрожь пробрала.
– Отчего же в Хадаахане?
– Это родина великого сказителя Пёохона Петрова. Его пересказ «Гэсэра» в разных литературных обработках издавался несколько раз.
– И точно, а я и забыл. Забыл, откуда родом Пёохон Петрович, – смиренно произнес шаман. – Я помню, какой грустью отозвалась во мне его смерть в разгар войны. Мы тогда жили смертельным напряжением каждого дня, и все равно известие меня поразило. Это было в марте сорок третьего. У нас тогда в музыкально-драматическом с чрезвычайно страстным желанием скорейшей победы над гитлеризмом готовилась к показу пьеса Гомбо Цыдынжапова «Снайпер». А в августе приехал из Москвы и читал отрывки из своего перевода «Гэсэра» Марк Тарловский. И мы снова вспоминали Пёохона Петровича… И что, Очир Жимбажамсович, духовное единение бурят становится реальностью?
– Трудно сказать, дорогой ахай Мунхэ. Скорее нет, дорогой ахай Мунхэ. Людям недостает основательности.
– Я так и знал, – вздохнул шаман, – я так и знал.
– А я вот хочу сказать, – вдруг громко и немного некстати вступил в разговор Жимбажамса, отпив из пиалы крепкого тарасуна. – Я хочу сказать, что поездка наша получилась очень полезная. До меня наконец дошло, что я очень виноват перед первой своей женой Норжимой. Надо, надо было посетить тоонто нютаг после женитьбы! Провести нужный обряд. Это по моей вине нам с Норжимой не довелось родить детей. Сейчас мы приедем в Улан-Удэ, и я заберу ее к себе в Онтохоной. Времена настали трудные, ей лучше будет на родине. Я буду просить у нее прощения.
– Да, да, да, – стали говорить все, – надо увезти Норжиму с собой. Она, бедняжка, в таком почтенном возрасте подрабатывает уборщицей на тонкосуконном комбинате. А тот гляди и закроется. И не потому надо ее увезти, что закроется, а что ей, наверное, очень хочется на родину.
Жимбажамса слушал дружные высказывания и кивал, сияя, словно давний тяжелый груз упал с его плеч.
Тут они увидели вдали старика в костюме и шляпе, неспешно идущего к берегу со стороны станции. Старик был им незнаком. А может, он из семьи тех слюдянских бурят, что в достопамятном двадцать четвертом году поделились тарасуном с дедушкой Чагдаром?
– Баабэ, – закричал и призывно замахал рукой Жимбажамса, которому вовсе не нравилось так долго быть в центре внимания, – идите к нам угощаться, пить тарасун и чай!
Цырен и Намжил побежали за стариком и привели его к костру. Тот приподнял шляпу и церемонно поздоровался, и удивлению его не было предела.
– Бусадаг, Олигтой, Имагта – избестны бам были тахие лошадхи?!
– Сэдэб?! – распахнул руки Жимбажамса. – Так это ты, старина, – ты смотрел за моими лошадками, что я вез в сорок пятом из Берлина? Ты?
– Ну я, – заулыбался довольный Цыдып Будаев, это был он, электричкой доехавший из Иркутска до Слюдянки. – Я решил босмотреть на Байкал дорогой в Улан-Удэ и Ерабну. Как бас мнохо собралось, хапитан Жимбажамса Намжилов!
– Я уже не капитан, – пояснил Намжилов весело, – я народом был разжалован в председатели колхоза. А сейчас у нас сельхозкооператив. Едем к нам в гости, Сэдэб!
Цыдыпу налили тарасун и чашку бухлеора. Он отведал того и другого и сказал важно:
– Хайн даа. Не могу б хости. Я поэтом стал. Надо хнижху быбускать.
– Какие новости! – покачал головой Намжилов. – Какие новости!
