– Меня воспитала добрая женщина Долгеон. В ее имени звучит волна, – медленно проговорил шаман. – Лики и звуки природы всегда пред нами, это великое. Вблизи Байкала можно увидеть грозные и невероятные образы. Я видел Гэсэра и Белого Старца и получил от них памятный небесный камешек. Я тогда не догадался, что это буудал удхэ, знак шаманского призвания. Понимание пришло сквозь многие и многие годы.
– Я припоминаю, как мы однажды побывали в Онтохоное вместе с Жамсо Тумуновым, – обратился к присутствующим Намжилов. – Тогда нас встречал Мунхэ. Вечером он говорит: «Смотрите – небо застлали тучи, будет снег. Выйдем из юрты, я спою улигер Луне, она услышит меня и выйдет из-за облаков». Мунхэ спел улигер, и Луна во всем своем великолепии послушно вышла из-за облаков.
Опираясь о посох-хорьбо, слепец поднялся и пошел вдоль берега, прислушиваясь к шуму волн со стороны правого уха. Кузнец не стал догонять его, но внимательно смотрел вослед удаляющемуся.
– А ведь я с женой и дочерью побывал на праздновании тысячелетия Гэсэра, – негромко произнес Очир, не решившийся говорить об этом при Ринчинове. – Это явление нового времени. Я надеюсь, что сквозь все сегодняшние трудности прорастет самое хорошее.
– Расскажи, хубуун! – воскликнул Жимбажамса, не раз слышавший от сына этот рассказ.
Отец гордился сыновьями. Он произнес свою просьбу по-русски – очень ему хотелось, чтобы Очира поняли Хироки, Мэнэми и Булат, не знающие бурятский язык. Очир посмотрел на жену и дочь, не хотят ли сказать что-нибудь они, но поскольку женщины промолчали, начал рассказ.
– Баир Сономович Дугаров, на него таким начинающим историкам, как я, равняться и равняться, задумал это празднование. И кому было, как не ему! Подобно нашему Мунхэ, он занимается «Гэсэриадой». Но без того памятного мне надрыва, что сопутствовал изучению эпоса в тяжелые 1940-е. Чем буквально со слезами на глазах занималась мать моя, покойная Долгор Ринчиновна. Баир Дугаров родился как раз тогда, когда гонения были исчерпаны. Родная окинская земля сделала его поэтом, а город подвиг к науке. Он сейчас пишет диссертацию, посвященную эпосу. Когда мы были на праздновании тысячелетия, мне постоянно вспоминался наш Мунхэ. В юности я знакомился с его тетрадями. Мне и сейчас, сквозь мой собственный опыт изучения исторической науки, кажется, что в них содержался обширный и редкий материал на основе преданий булагатов. Но увы, увы, музыкант Мунхэбаяр все сжег, чтобы в этом пламени родился шаман Мунхэ. Так было угодно Небу.
Очир замолчал, словно перед его глазами качнулось пламя воистину жертвенного костра, породившего шамана Мунхэ. Тут жена Очира Вера Баировна стала говорить:
– Мы услышали о праздновании тысячелетия в ноябре девяностого года. Что это был за сложный год, вы помните! Затрещал по всем швам и границам Советский Союз, и активисты стали отрывать от него куски союзных республик. Я помню разговоры у нас на кухне, что неплохо было бы и нам, бурятам, отделиться.
– Вот, – вступил тут Томоко, – я тоже за это. У меня в Японии есть друзья, и мы обсуждали этот вопрос не на кухне. Представьте, что будет, если объединить производственную мощь Японии и ее организацию труда да бурятские территории! Что здесь будет! Какая цивилизация! Дело за малым – найти единомышленников в Бурятии.
– Это малое совсем не малое, – угрюмо произнес Очир. – Давай при помощи трезвого анализа разберем сказанное тобой.
– Не мути воду, Томоко, – резко вскинулся Зоригто Эрдэнеевич. – Не мути чистую воду Байкала. Если сюда придет так называемая цивилизация, она вычерпает его до дна. Цивилизация пожирает природу и человечность во имя непонятных целей. И не ищи единомышленников. Не позорь наш древний род. Это его земли. Для его вольной жизни.
– Многие у нас проклинают сталинскую эпоху с ее репрессиями. Вот представьте – наши земли под японским сегуном. Сверхиндустриализация возбудит репрессии просто потому, что у нас сознание другое, и нас надо будет подломить, чтобы привести к требуемому качеству производительности труда, – заговорил Очир. – Никакого возрождения бурятской общности тогда не будет. Любая народно-племенная общность близка природе, где ее истоки. Нет истоков – нет народа. Любого народа. Наши леса, их флора и фауна, плодородный слой почвы – все будет хищнически изъято и вывезено на восток и юго-восток.
– Неправда! – возмутился Томоко.
– Ты, парень, – сказал Намжилов мягко, чтобы не расстраивать племянника, – не поднимайся туда, откуда не видно и орлам. В интересах Японии Бурятия не сможет отделиться вне совокупного отделения от России всего Дальнего Востока. А там точно не земли бурят. Я сражался против Квантунской армии и прошел по бывшему Маньчжоу-Го. Японцы местных за людей не считали. Вели себя как настоящие фашисты. Мне и мой отец Намжил многое рассказывал.
– При чем здесь фашизм! – возмутился Томоко. – Сейчас японцами двигают гуманные идеи.
