Небесные овечки, облака, кажется, успели поесть звездочки-цветы и уже подобрались к шаньге желтого месяца, а Жамсо так и не смог бы найти Цыжипа и Гоохон, если бы они молчали.
– Согласись, Гоохон, что это шутка! – восклицал Цыжип где-то в траве. – И ты не уйдешь от меня на трактор! И я не могу уйти от тебя на трактор, согласись! Гомбожап сказал нам обоим, что мы подаем большие надежды и наше призвание – танцевать на сцене. Обрати внимание – нам, а не тебе или мне по отдельности.
– О Цыжип, – сказала Гоохон.
– О Гоохон, – простонал Цыжип.
Драматург попятился к костру, надеясь остаться незамеченным. Костер был уже так далеко, что человеческая фигура не отбрасывала тени.
– Товарищ Раднаев, – вернувшись к товарищам и свету, отчитался он перед коммунистом, почти таким же молодым человеком, как он сам. – Моя пьеса сама развивается в театре жизни. Я заметил, хотя и было очень темно, так что, правильнее будет сказать, что не заметил, а услышал, что ее герои помирились. Актриса Гоохон решила остаться на сцене. Ее убедила ссылка на авторитет Гомбожапа, прозвучавшая из уст актера Цыжипа. Нам не придется мирить любовную пару. Наш Отелло не убил Дездемону. И только потому, что он настоящий степняк. Его ум выше бремени страстей. Его любовная страсть победила его сомневающийся ум. Сегодня я постиг сложнейшую развязку создаваемой мною драмы.
Коммунист Раднаев заулыбался. Зыгзыма протянула Жамсо пиалу с горячим бухлеором. Всем уже очень хотелось в домашнее тепло. Устали, да и степью вслед за наступившим безмолвием овладевала ночная прохлада. Дондок принес еще одну охапку дров. Главное было теперь, чтобы Цыжип и Гоохон увидели яркое пламя и вспомнили о покинутых ими друзьях-товарищах.
– А ведь наша советская Еравна уже может похвалиться своими успехами на ниве культуры, – сказал Цыретор Раднаевич Гомбожапу. – Слышали ли вы такое имя – Сампилов? Лет десять назад этот молодой живописец написал великолепную картину-мечту «Любовь в степи». Сампилов из бедняков здешнего улуса Домна. Окончил московский Вхутеин. Сейчас живет в Улан-Удэ и обучает искусству начинающих художников. Степь проснулась, степные таланты тянутся к культуре и знаниям…
Ну чем же еще могут делиться друг с другом коммунисты и комсомольцы на затянувшейся до ночи вечеринке, какими радостями!
На другой день после обеда выехали в Исингу. Путь для конной тяги был неблизкий. Отправились на двух кибитках. К столичным улан-удэнским путешественникам добавились Жамсо Тумунов, Цыретор Раднаев – именно он посоветовал посетить Исингу, где недавно был создан колхоз имени Блюхера. Ехала с ними и хугшэн эжы Хэрмэн, сказительница, и правнучка ее, комсомолка Уянга. Хугшэн эжы должна была скрасить продолжительный путь, и сказки ее собирался записывать Дондок. Он был летописцем экспедиции. Поэтому Хэрмэн и Уянга ехали в первой кибитке, которую вел Мунхэбаяр, а Гомбожап пересел во вторую. Для него важнее были инструкции коммуниста Цыретора Раднаевича. Но как им всем в обеих кибитках хотелось быть вместе! Если бы у каждого был свой собственный конь, так оно и было бы.
– Такую картину, как «Любовь в степи», на которой влюбленные едут верхом, можно было написать до создания колхозов, когда у людей были единоличные хозяйства. Но когда будет построен коммунизм, у каждого степняка снова появится свой конь или табун, что он пожелает, – строго сказал Цыретор Раднаевич, глядя в широкую спину возницы-комсомольца Баты. И добавил: – А сейчас мы должны победить горькое наследие царизма, империализма, белогвардейщины и троцкизма. Великий Сталин через неимоверные трудности неуклонно ведет нас к расцвету всех советских народов.
В первой кибитке было гораздо веселее. Уянга попросила, чтобы Мунхэбаяр что-нибудь спел, и он не мог отказать гостье, пусть ей была видна только его спина. Мунхэбаяр решил исполнить «Прославление коня-победителя», однако выбрал для своей песни одного из двух бегущих перед ним буланых, точнее его хвост:
Над песней смеялись в кибитке все, даже хугшэн эжы Хэрмэн. Довольный Мунхэбаяр решил блеснуть в неожиданном свете и запел «О соле мио». Эта песня, как известно, начинается с нежно звучащих слов «Че бела коса на юрмата». Услышав их, в кибитке притихли.
– Мы что-то не понимаем здесь! – высунул голову из кибитки Дондок. – Это, случайно, не на языке японского империализма? Прекрати, пожалуйста!
