И последнее «а-а-а-а» протянулось шлейфом в каменной клетке, где остались покореженные мостовые балки, крепежи выбитой решетки, бегуны вперемешку с их нанимателями и несколькими диссертациями, но не осталось ни единой Железной Кошки. Она вырвалась на свободу.
Эту Кошку провожали взглядом жители города, нашедшие себя у края пропасти, в жидких рассветных сумерках, в механоидных ипостасях и свободными от целей, выстроенных для них женщиной, отдавшей все, чтобы исправить ошибку длиной во всю ее жизнь. Эту Кошку провожали взглядом горожане поселения «Обещание жизни», и теперь пришло время для нового значения этого названия.
А Кошка бросилась прочь от плена многовекового сна, и первые несколько секунд я не понимала, куда именно она несется. Потом мне все стало ясно. Ее сердцем теперь стал мой механик, а кошки всегда следуют зову своего сердца.
– Нет, – шепнула я в полном ужасе, осознавая масштаб катастрофы, ожидавшей наш апатитовый край в случае, если по нему протопчется циклопический голем. – Оутнер, остановись! Остановись! Ты погубишь здесь все! Ты ничего не починишь!
Но он, само собой, меня не слышал и не мог слышать.
Позади кошка-хранительница Библиотеки Железного Неба оставляла шлейф красноватой пыли, заставлявший землю сливаться с укрытым каменной крошкой небом, а внутри коричневую дорожку ликровых капель – последствия всех непроизведенных ремонтов и следствие всех непроизведенных замен деталей. Кошка умирала.
Умирала и мчалась к рассвету, словно пытаясь отомстить за всех своих товарок, гонявшихся за невозможными к поимке солнечными бликами, и сцапать самое солнце. Ее массивное гибкое тело буквально летело над опаленным войной и терраформированием краем на самой кромке обжитых земель.
Она бежала, и в этом беге пыталась воздать себе все те эры и эры, пока она дрейфовала в реках земных пород; она пыталась оправдать все жизни, что, обращенные в детали, замерли в ней навсегда. Она пыталась обогнать смерть, а смерть колким пустошным ветром неслась ей в открытые агатовые глаза с вертикальными зрачками, а смерть юным утренним светом пронизывала ее богатую черную шерсть, и та горела от зари золотом…
Мы оставили позади усадьбу, где женщина с редчайшим талантом на скуку пыталась заново собрать общество одержимых книгами. Мы миновали два объединившихся бродячих цирка, где теперь в бесконечном макабрическом кружении кабаре предстояло блистать одному отдельно взятому дирижаблику. И старика, путешествующего со своим велосипедом, мы тоже оставили где-то там, у грани мира, который тому еще предстоит понять. Мы мчались в сердце этого края.
Туда, к трем дорогам, так и не набравшимся храбрости соединиться.
И я понимала одно: если мы не остановимся в самом коротком времени, то просто растопчем и раздавим все еще сводящие концы с концами городки и их надежду на доход. Чем ближе мы к точке сближения железнодорожных веток, тем гуще там кипит жизнь и тем больше нас ждет смертей. Но я не могла подняться. Я не могла заставить эту Кошку остановиться и слиться со смертью в одно.
Я не могла. В делах между Кошкой и смертью больше никому места нет. Смерть и Кошку могут рассудить только двое: другая кошка и чья-то другая смерть. И именно поэтому из завалившейся набок Толстой Дрю вышел наш старый серый Переплет.
Добрый пушистый кот, самой естественной серой полосатой масти. Переплет собственной персоной. Не один из восьми призраков своих жизней, а настоящий, живой и живущий, из плоти и крови. Бесконечно любимый, бесконечно важный для каждого из нас кот, всех нас примиривший друг с другом.
Он ступал медленно, при каждом шаге плотно впиваясь когтями в шкуру голема, зная инстинктивно, даже не имея ликры в теле, куда ему наступить, чтобы внутренние механизмы зацепились за когти и не дали встречному ветру его снести.
Я потянулась к нему. Чтобы остановить. Вернуть домой, унести в тепло, спасти, как я спасла маленького грязного котенка на пороге зимы. Переплет сделал крюк, чтобы подойти к моей протянутой руке. Ко мне, своей глупой никудышной хозяйке, и боднул фаланги усатой мордой, громко урча.
Я остановилась. Потому что дальше было уже не мое, а только его дело.
И он пошел заниматься делами, известными только котам. Шерсть Переплета взбивалась ветром, придавая ему, толстому, доброму, грозный и мудрый вид. Он поднялся на голову своей древней прародительнице и лег удобно, подобрав под себя лапы. Щурясь довольно и сыто на молодое солнце, глупое солнце просыпающегося к жизни мира, принадлежащего в основном идиотам, он словно успокоился. Словно здесь и было его самое место. Словно все так, как и должно быть.
Переплет замурлыкал громче. Кошки мурлычат, когда умирают. Сколько прошло, спаси Сотворитель? Двадцать лет с тех пор, как я взяла его в Дрю. Двадцать лет мы топтались тут, по фронтиру. Странствовали. Оставались библиотекой в мире, где всем не до чтения. И все, что нас не убивало, делало лучше наши книги, а что убивало – поднимало им цену.
Тело древней Кошки завибрировало под нами.
И, видимо, именно это привело в сознание охотника на книги.
