Вот в сопровождении трех ракеток подошел экспедиционный катер. Одна из ракеток сменила их на наблюдательном посту, и пока вновь прибывшие обследовали подходы к «объекту» и — дистанционно — сам «объект», они сумели немного отдохнуть на борту катера.
Право первооткрывателей никем не оспаривалось. Под прикрытием трех групп — одной с поверхности, двух других на ракетках — одетые в скафандры тяжелой защиты, они перебрались через скалы и ступили на шершавую, словно травленную кислотой поверхность «плато». Шли парами, строго по инструкции: сначала Лыткин с Борисом, а на пять метров сзади и чуть сбоку — Назарук с Межировым. В парах они держались такого же строя — один впереди, второй слева, отстав на шаг.
К «плато» они приблизились по касательной. Дальше, по его поверхности, шли по спирали, суживающейся к центру. Но не успели они удалиться от его края на десяток метров, как от группы прикрытия последовал предупреждающий сигнал. Они замерли на месте. Прямо по их ходу плавно поднялась небольшая, в полтора их роста плита, открыв такого же размера люк, а из него на метр в высоту выросла штанга с каким-то ребристым шаром на конце. Никто ничего не смог сообразить, как шар налился светом, а вокруг него вдруг вспыхнула голограмма. Ее видели не только они, но и страхующие группы.
Сначала это было изображение цилиндра, по цвету схожего с цветом «плато». На его верхнем основании точно так же просматривались шестнадцать квадратов, выделенных резкими бордовыми линиями, а кроме них у края основания были заметны еще десятка два квадратиков поменьше. В центре одного из них мигала светящаяся точка.
Голограмма медленно поворачивалась вокруг вертикальной оси. Сделав три оборота, она начала как бы таять: оболочка цилиндра сначала помутнела, потом становилась все прозрачнее, пока не исчезла совсем. Стало понятно, что это какое-то многоэтажное сооружение, разгороженное множеством переборок. Все отсеки были заставлены непонятными предметами. Голограмма вращалась, и через каждые три оборота очередной слой мутнел, становился прозрачным, потом исчезал полностью, давая возможность глазу углубиться дальше, к новым помещениям и отсекам — теперь это уже было ясно — космической станции... Вот растаял очередной слой, и взглядам вдруг открылись четыре громадных отсека — почти во всю высоту цилиндра станции. В каждом из них находилось по четыре корабля. Вид их нисколько не походил на ракеты традиционной формы, стартующие с Земли, или же на корабли, курсирующие между планетами, но все сразу поняли, что это именно космические корабли. На этот раз голограмма сделала не менее пяти-шести оборотов, словно давая разглядеть все подробности — и исчезла. Шар на конце штанги появился снова, но тут же, практически без перерыва, вспыхнул опять. И опять появилось изображение космической станции, снова, поворачиваясь вокруг своей оси, она стала раскрываться слой за слоем, отсек за отсеком.
Межиров сердито ткнул кнопку принтера и подхватил вылетевший лист. Он всегда с трудом воспринимал текст с экрана и предпочитал первую правку делать традиционным способом — карандашом или авторучкой. Но сейчас не работалось даже так.
Он резко скомкал лист и бросил его в угол кабинета, где за утро образовалась небольшая бумажная горка. Потом откинулся в кресле и неприязненно покосился на экран видеофона. Скорее всего, день был безнадежно потерян.
Каждое утро, следуя заведенному несколько лет назад правилу, он садился в своем домашнем кабинете за систематизацию и обработку всего, что накопилось в его личном архиве. Когда-то, в активные годы,. все это было отодвинуто как второстепенное, хоть и нужное, но в тот момент уводящее от основного, стержневого направления. На время работы видеофон, конечно же, он отключал, но вдруг — он даже вздрогнул — прерывисто, на высоких нотах прозвучал вызов. Межиров не сразу сообразил, что вызов идет по не отключаемому спецканалу, которым он не пользовался так давно, что уже успел отвыкнуть от него.
Приятного вида молодой человек, отрекомендовавшийся помощником начальника Восточного Управления космических исследований, первым делом осведомился о здоровье, а потом передал просьбу своего шефа о беседе. Он так и выразился: Николай Кузьмич, мол, очень просит вас побеседовать с ним. Но на вопрос о времени и месте ответил настолько конкретно, что Межиров понял — об отказе речи просто не могло быть.
— Машина за вами будет ровно в пятнадцать часов. До свидания.
Спросить, а зачем он вдруг понадобился начальнику Восточного УКИ, в растерянности мыслей Межиров как-то не успел, а помощник отключился первым, вежливо склонив на прощание голову с аккуратной, по последней моде стрижкой.
...Он появился в приемной в тот самый миг, когда на часах над кабинетом Старкова высветились цифры назначенного времени. Его ждали. Секретарь вышла из-за стола, почтительно распахнула перед ним дверь и, забежав вперед, застучала каблучками через огромный пустой кабинет — в смежную комнату отдыха.