Холли полностью

Холли берёт открытку в постель и перечитывает ещё раз при свете настольной лампы. Она помнит, как перевела послание с помощью латинского словаря, и сейчас шепотом произносит его вслух: «Дорогая Холли! Я люблю мою маленькую девочку. Не горюй там со своей мамой. Я скоро буду дома. Твой папа».

Холли не задумываясь целует открытку. Почтовый штемпель слишком размыт, чтобы разобрать дату, но Холли кажется, что открытка была отправлена незадолго до смерти её отца от сердечного приступа в номере мотеля на окраине Давенпорта, штат Айова. Холли помнит, как её мать жаловалась — ныла — по поводу стоимости отправки тела домой по железной дороге.

Холли кладёт открытку на прикроватный столик, решив, что вернёт её в ящик письменного стола утром. «Реликвии, — думает она. — Музейные реликвии».

Холли опечалена тем, как мало воспоминаний у неё осталось об отце, и тупо злится от осознания, что тень её матери почти полностью затмила его. Украла ли Шарлотта другие открытки, как украла наследство Холли? И пропустила лишь эту, потому что более молодая и гораздо более робкая версия Холли использовала открытку в качестве закладки или носила в сумке (разумеется из шотландки), которую она тогда повсюду таскала с собой? Она так и не узнает. Неужели её отец провёл так много времени в разъездах, потому что не хотел возвращаться домой к жене? Этого Холли тоже никогда не узнает. Но она точно знает, что он всегда был рад вернуться к cara Holly.

Она также знает, что они вместе вдохнули немного жизни в мёртвый язык. Такая у них была фишка.

Холли выключает свет. Засыпает.

Ей снится Шарлотта в старой спальне Холли.

— Помни, кому ты обязана, — говорит Шарлотта.

Она выходит и запирает за собой дверь.

Барбара торопливо входит в вестибюль больницы, не бегом лишь потому, что Мари предупредила: ситуация не чрезвычайная, всего лишь обычная процедура. У центральной стойки Кинер Мемориал она спрашивает на каком этаже отделение онкологии. Женщина направляет её к западному ряду лифтов. Барбара оказывается в уютном фойе с приятными картинами на стенах (закаты, луга, тропические острова) и ненавязчивой музыкой, доносящейся из динамиков под потолком. Здесь ожидает множество людей, надеющихся на хорошие новости и отгоняющих дурные мысли. Все они в масках. Мари читает роман Джона Сэндфорда в мягкой обложке. Она приберегла свободный стул для Барбары.

— Почему вы мне не сказали? — первое, что произносит Барбара.

— Чтобы не волновать тебя понапрасну, тебе совсем не нужно волноваться, — отвечает Мари. Она совершенно спокойна. На ней как обычно коричневые слаксы и белая блузка, неброский аккуратный макияж, и ни одна прядь не выбивается из причёски. — Оливия хотела, чтобы ты беспокоилась о своей поэзии.

— Я беспокоюсь о ней! — Барбара старается говорить тише, но несколько человек оглядываются.

— У Оливии рак, — говорит Мари. — Как она выражается, что не удивительно, жопорак. Он у неё уже давно. Доктор Браун — её онколог — говорит, что это тот рак, с которым ты умираешь, а не тот, от которого умираешь. В её преклонном возрасте он еле ползёт. Но за последние два года чуть ускорился.

— Злокачественный? — Барбара шепчет это слово.

— О да, — по-прежнему спокойно отвечает Мари. — Но он не дал метастазов и, возможно, не даст. Раньше она проверяла прирост два раза в год. В этом году — три раза. Конечно, если она проживёт ещё год. Сама Оливия любит говорить, что срок её эксплуатации давно истёк. Я позвала тебя, потому что она хочет кое-что тебе сказать. Ты пропускаешь учёбу?

Барбара отмахивается от вопроса. Она выпускница, её средняя оценка «А», и она может взять выходной в любой день, когда захочет.

— Так в чём дело?

— Она сама тебе скажет.

— Это связано с премией Пенли?

Мари просто берёт книгу и продолжает читать. Барбара не захватила с собой книгу. Она достаёт телефон, заходит в «Инстаграм», просматривает несколько скучных постов, проверяет электронную почту и снова убирает его. Десять минут спустя Оливия выходит из распашных дверей, скрывающих оборудование, о котором Барбара ничего не хочет знать. Оливия идёт, опираясь на обе свои трости. С худого плеча свисает сумка-рюкзак. Медсестра поддерживает её под руку.

Оливия подходит к Барбаре и Мари, благодарит медсестру и плюхается на стул, вздыхая и морщась.

— Пережила ещё одно унижение, когда тебя замуровывают в шумном агрегате и копаются в калопроводе, — говорит она. — Старость — это время, когда всё начинает отказывать, что плохо само по себе, но в придачу это время растущего унижения. — Затем она обращается только к Барбаре: — Полагаю, Мари сообщила тебе о раке и о том, почему мы скрывали это от тебя.

— Жаль, что не сказали раньше, — говорит Барбара.

Оливия выглядит уставшей (смертельно уставшей, на взгляд Барбары), но в то же время заинтересованной.

— Почему?

Барбара не находит ответа. Женщине перед ней осенью исполнится сто, а где-то за этими дверями облысевшие дети, которым не суждено дожить до своего десятого дня рождения. И правда, почему?