— Так, — остановил его Елагин. — Но хрусталь-то чужой. Это не ваше. Митя вас не трогает.
— Я не трогаю, а говорю, уважаемый, — со злостью сорвался голос Желавина, и загорелое лицо его темно отлило в сумерках. — Перед красотой снимаю шапку. Но коли красота чужая, снимаю тайно в душе. Это чует Жигарев Дмитрий и бесится. Так бывает, и не тайно снимаю — больше его побесить.
— Зачем же?
— Я вам сказал все о псах.
— Откуда ненависть?
— А он ко мне с любовью?
— Не трогайте.
— Он сам прислушивается, когда при виде его жены сердце у меня вздрагивает. Подло, подумаете, говорю?
Так, честно, у кого оно не вздрагивает при виде красивой бабенки. Если скажете, у вас так не бывает, не поверю. Вранье! Или глаза закрываете, когда она проходит? Глядите. Мельком бывает, как на падучую звезду, а ловите миг. Заметит Митька-вас приревнует. Причины к тому больше. Вон ЕЫ какой! От вас за версту героем пахнет в вашей-то обмундировке. Сама поглядит с дряни-то на такого, как вы.
— Одежонку с чужого плеча на меня не вешайте, — предупредил Елагин. Грязноватая она.
— А зачем пожаловали? На меня такую одежонку накинуть? Вот и отвожу руки-то ваши. Припугнуть хотите? Так ведь не боюсь. Меня и не так пугали. А цел.
На всякие испуги ответы найдутся, — сказал он, и глаза его с мрачной силой застыли на петлицах Елагина. — Правды боитесь. Я и не добиваюсь се от вас. Дайте сказать для полной ясности. Пришли пугать и судить меня?
— Нет, — ответил Елагин, ие желая вдаваться в подробности для своего оправдания.
— А вступились за Митьку. Значит, на его стороне против меня. Даже такую правду боитесь сказать. Чем же собираетесь увещевать меня? Нечем. Это и сами понимаете. Как же идти так без зла! Хоть покричать-то во всю глотку! Не можете. Это не ваше. Пришли исполнить долг перед своим другом. Вот и не можете кивнуть мне даже при согласии со мной. Боязно друга обидеть. Чем?
Правдой… Все, кажись, сказал. А частичку какую и притаил.
Елагин решил, что этого человека надо выслушать до конца, что он не так прост в этой истории с Митей и Феней, что, может, вся эта история-грязный ком, в коюром Желавнн прячет что-то.
— Вот, вот. Сейчас уловите. Ждете. Как это интересно чужое уловить! А всего лишь частичка притаенная.
Митя ее красоту как хочет берет и мнет. Она для него, как своя рубашка. А мне недосягаема. Даже притронуться к ней с ласковой мыслью права не имею.
— Да вы что, влюбились в нее?! — не выдержав, спросил Елагин.
Желавин встал, потянувшись над столом к Елагину, и Жарый прорычал.
— Почему бы и нет? Или для этого особое разрешение нужно?
— Староваты.
— Ну, стар или еще молод да здоров — тема, скажу вам, не для этого разговора. Тут мое царство!
— Царь, выходит.
— Побрехушки! В настоящем, — показал Желавин на сумрачную свою избу, ангел приниженный. И вы пришли подтвердить это строгим голосом. А я есть хочу. Мне еще к соседу надо идти — щец похлебать. И вы идите к другу, поужинайте. Пора, — сказал Желавин, чтоб на этом и закончить весь разговор.
— Так вдруг? Сказали много. Л я еще и разобраться не успел.
— Пора ужинать. У нас сто раз за стол не садятся. Остынут щишки-то, — с ласковой настойчивостью повторил Желавин, в последний раз призывая к прощанию мирному.
— По кустам предлагаете?
— Вы строгость свою показать решили?
— Да. Без задержки. Если бы то, что делаете вы над семьей Жигаревых, коснулось моей семьи, я вас одним бы разом отучил… для будущей степенности. Дело себе нашли. Балаган устроили с посмешищем над людьми. Они жить спокойно хотят.
— Осторожнее!
— Не грозите. Что касается вашего царства, то подобному у нас давно шею свернули в известном году. Или не поняли еще?
— Осторожнее. А то и я могу всякую свою мысль к точке подвести.
— Подводите, пока я не поставил.
Желавин поднялся — тенью качнулся перед стеной, и сразу же поднялся Жарый, и так как хозяин не остановил его, он, мягко ступая, зашел поджидать Елагина со спины.
— Собака действительно трусоватая. Со спины заходит, — сказал Елагин.
— Кровя-то от волка. Его и повадка. Ничего не могу поделать. Вражду почуяла. Так вот, мир вы мои не принимаете. Решили пустое защищать. Пригрозили мне, что свою точку можете поставить. А не знаете о своей строке. И я ткнуть могу. Это очень хотите знать? Не пожалеете? Строгое, о котором все тут твердили, к вам не обернулось бы. Как дух. Сами вызвать изволили… Букетик-то у ловягинской землянки лежит… Вчера годовщинка была со дня кончины его, судьбы страшной. Кто-то положил со светлой памятью от себя. Не было прежде букетов. А с вашим приездом и появился.
— Вы что?! — проговорил Елагин и встал с гулко стрельнувшим ударом в сердце.
— А как свяжется ваш приезд с этим букетиком? Слушок-то, его не остановишь, и дойдет он куда нужно. Петлички и состригут. Гимнастерка одна останется. А в ней вы, простите уж, — стриженая овца, как и я. Пристегнул себя к вашему роду для наглядности. Между прочим, занятное дело: воевал и я, а петлички мне не выдали.
Но это не очень желательная для вас беседа. Живы, здоровы, свой самовар с уютной бабенкой. Есть и в петличках — уже, вижу, вторую шпалу причеканили.
