Вас бы туда, где и по вашей личной воле некоторые ломами сибирские дороги и руды чеканят. Надеюсь, при вашей любви к правде жаловаться не пойдете… А букет очень хороший — васильки и прочее. Говорят, он, усопший-то, очень васильки любил. «Это, говаривал, кусочки синего неба России…» Небо осталось и василька по тощей местами ржице, особенно в этом году, какой-то моровой головней ее ударило. Должно бы и припечалить вас. А вы с радостным винцом приехали. Прощайте…
— Адью, — сказал Желавин и засмеялся грубовато. — Не знавши броду, не суйся в воду… Вы и тогда косо на мой красный шлем поглядывали. Но я глаза не прятал.
Странно очень, ездили по лескам, а Ловягин- самую власть, военного комиссара и не тронул. Раз это попробовал в ту памятную ночку. Ножик-то Ловягин занес, а… тихонько поговаривать стали насчет вашего счастья. Может, изначальное-то сами откроете. Нет, нет, не мне. Не интересуюсь. Тому, кто поинтересуется… Адью, гражданин Елагин.
— Вон она, какая головня-то моровая! Так-то бьешь. Не по ржице. А путал разговор. И попался, стервец. Меня боишься, людей? Почему? Или донышко скользкое, а? Мразь, значит!
— Ну, при ребенке-то — тише. Иди. Погуляй.
— Вот гадина! — сказал Елагин, когда вошел в избу к Федору Григорьевичу.
Жигаревы сидели за столом — степенно ужинали. Горела лампа в колокольчиковом абажуре из стекла, сквозь которое просвечивал огонек, и было похоже, будто само стекло хранило в себе далекий пламень рдяной осинки.
Федор Григорьевич подставил табуретку к столу.
— Садись, Федорыч. Садись, милый, — такой лаской он хотел успокоить друга и сам тревожился. — Говорил, не надо ходить.
Феня подала гостю тарелку с запеченной картошкой, чуть нагнувшись, так, что глаза юной хозяйки зажглись в отсвете лампы, а лицо казалось как в зареве Митя вздрогнул.
Он сидел напротив, с темнящейся в глазах угрюминкой, которая уже тлела в нем-ждала минуты, чтоб разгореться и охватить всю его душу. Коротко подстриженные волосы. Широкие его глаза глядели и прямо, и как-то таились, приглядывались еще какой-то мыслью, которая долго решала свое, и внезапно резок и быстр бывал взгляд после какого-то решения, или еще что-то последнее, самое главное схватить хотел. Так он резко и быстро взглянул на Елагина, которому озаренное лицо хозяйки показалось сказочным.
— Вот гадина! — повторил Елагин. — Знаете, на что намекнул? Будто я годовщину со дня гибели Ловягина почтил. Возложил букет у его землянки.
Федор Григорьевич и Митя встали, готовые и опровергнуть эту ложь, и вступиться за гостя.
— В уме ли он? — проговорил Федор Григорьевич. — И зачем повторять исподлые эти слова, — добавил он решив, что про такое надо бы помолчать, а не распространять для слуха.
— Так надо другим знать, что за человек, — ответил Елагин. — И за глотку брать! Совестью его не уймешь.
— Отойди от него, Федорыч. Брось! Себя только запачкаешь.
Митя достал из портсигара папироску, сказал:
— Этой змее никто на голову не наступит. На моем примере видно, прижал-и ничего не поделаешь. Закона нет. Он ведь не убил, не украл. Тогда свой закон исполню перед всем народом. Чтоб неповадно было другим трогать человека и срамить его жизнь бессовестно. А накажут? За такое не стыдно и к стенке пойти, если самое справедливое в жизни исполнил, не дрогнул. Позвала судьба испытать… Человек ты или трусливая мразь! Тогда кайся, мучайся, гнись и молчи, если тебе в глаза плюнут, — глуховатым голосом среди тишины исповедовался Митя. — Вы уезжайте, — очнувшись, сказал он…
Митя не договорил: пожалеет ли Елагин, что остался тут, или Желавина пожалеет?
— Мне, Митя, — вздохнул Елагин, — и без твоего совета надо ехать сегодня на ночь. А ты свою теорию забудь начисто.
Феня возилась с посудой и прислушивалась — переставала греметь тарелками, и раз Федор Григорьевич уловил, как она с ног оглядела Елагпна и остановила быстрый взгляд на его седине, даже чему-то усмехнулась. И вдруг неожиданно для всех сказала:
— Я скорее вас слажу с Желавпным.
— Поговори еще, поговори… — погрозил пальцем Федор Григорьевич.
— Я баба, с меня и спрос другой. Вот назначу ему свиданьице, — громко, со смехом заговорила Феня, — на кладях. Крепко обойму, да под коленочку его — в речку.
Пусть остудит свою дурную голову. Поплавает в сапогах. А я приговаривать буду: «Что ж ты, дорогой, или так забегался, что и ноги тебя не держат. Выбирай, где поглубже и поспокойнее, а я тебе газетку принесу почитать».
Смех раздался в избе. Громче всех смеялся Елагин.
Митя лишь сдержанно улыбался.
Елагин стал прощаться. Обнял Митю, лицо которого не разогрела улыбка холодновата была, как унылое окошко на осеннем ветру.
— Желаю счастья. Главное, верьте друг другу. И живите с огоньком, чтоб манило доброе. А злое?.. От огонька зверь стороной уходит.
— Спасибо, — сказал Митя, — Да робковато это очень, огонек-то, — и с безнадежной силой добавил: — Святое на грязи!
Митя и Феня вышли на крыльцо проводить гостя.
И лишь чуть отошел Елагин с Федором Григорьевичем, как услышал вдруг слова Мити:
— Момент упустил… Чую, все пострадаем.
