— Как же? Разговор, будто я не за мужниным гробом шла. Не то воскрес. Второй в роду человеческом. А не любили. Он тоже в мыслях желал, а наяву никак.
— После топора не воскреснешь.
— И свою могилу не сдвинешь. Барина пожалели и спрятали. А Астафий холуем остался, и гадом его показали. Унижали: не пролетарскими щами, а ловягиискими от него пахло. Подъедал. Вроде как пес. Надо бы не есть, а с голоду сдохнуть. Свет бы переменился — золотом и маслом счастье бы всем потекло. Ты святым духом питаешься? И откуда только силы?! Куда принесло, за кого-то погавкать.
— Ты полегче на таких поворотах! Успокойся.
— Про жасмин-то забыли, заговорились. Хоть и отцвел, а листики пахнут.
— Астафия жалеешь, а чего на могилку его плюнула?
— Ты, Алексей Иванович, в эти плевки не лезь. Ты со мной и чай не пил, и не видел меня. Лучше будет. Жалела Астафня. Обманули его со всех сторон. Хоть бы один ход кто оставил. А плюнула потому, что дурак он. И себя замучил, и меня. Приехала его помянуть, а не плюнуть. Но уж заодно. И помянула, и плюнула. Блюститель волнуется, — покосилась Серафима на Николая Ильича. Он заходил у стены булочной — туда и сюда. — Успокой. А я — вон по забору, за углом. Калитка там. Обожду.
Серафима, оглянувшись, скрылась за углом.
Стройков от ворот магазина показал Николаю Ильичу на поворот на той стороне — у керосинной. Перебежал через мостовую.
Николай Ильич подошел. Протянул Стройкову вроде бы бронзовую круглую крышку.
— Лупа. На память. Открывается. — Из бронзы выдвинулось выпуклое стекло линзы в оправе.
— Погодите с лупой. Отсюда за воротами посмотрите.
Внимательно! — распорядился он.
За углом забора подошел к назначенной Серафимой калитке. Заглянул во двор, заваленный ящиками.
— Серафима!
Никто не ответил.
Стройков бросился к подъезду Николая Ильича: «Может, эта калиточка?»
Постоял у двери в квартиру. Прислушался.
В подъезде застучала трость Николая Ильича.
— Что происходит?
— Дверь, дверь откройте, — поторопил Стройков.
Николай Ильич ключом открыл дверь.
Стройков оглядел комнаты и на кухне устало сел.
Взял хлеб, положил ломоть ветчины. Зажевал.
— Назначила свидание у калитки. А не оказалось, — проговорил он. — Вы от керосинной по соседней улице шли?
— Да.
— Из ворот никто не выходил?
— Нет, — Николай Ильич сел на диван у стола. Обождал, пока гость доест хлеб, подумал: «Здравый мужик: и желает и делает», — сказал:
— А теперь объясните мне, что происходит?
— Сам не разберусь.
— Кто должен был выйти из ворот?
— Не знаю.
— Кого-то хотели поймать? Так я понимаю?
— Давно Серафима на ваши окошки любуется?
— Любопытство женское. Ничего другого не нахожу. Отдохните. Вы устали. Представляется и искажается.
В такие моменты, когда разум как бы поглощается сном, а чувства безудержно распалены, совершается непонятное в последующем. Что-то наподобие озарений: у художников с пользой для дела, у других горьким раскаяньем.
Что ей нужно? Одета, обута, в силах подработать, имеет и сбережения. Экономна. Селедочка, чаек. Дочка в детском садике — все лето на даче в Загорянке. Сама на Кавказе была, в Крыму. Что еще?
— Кто околачивается возле нее?
— Что вам ответить? Не запутать бы. Да и вы осторожны, а отсюда и моя расплывчивость в суждениях.
— Да скажите же вы!
— Попробуем разобраться. Поделим некоторые совершенно бездоказательные соображения на столбцы.
В одном-Желавин, в другом-Виккнтий Ловягин и в третьем… не знаю.
— Гордей Малахов!
— Вон вы куда, в кровавую виру.
Стройков, согнувшись, сжал руками голову.
— Ничего не понимаю.
— Сговорщики в убийстве.
— Банда.
— Вот вам и положение Дементия Федоровича той и недавней поры… Лупу, лупу чуть не забыл.
Стройков подержал в руке оправленную бронзой лупу.
Опустил в нагрудный карман гимнастерки.
— Опять к Серафиме? — спросил Николай Ильич, — В столбцах трое, а в могиле…
— Живого держитесь.
Стройков походил на знакомом уголке под часами.
Поглядывал: не покажется ли Серафима?
«Что-то сказать порывалась. А я с вопросом, на чью могилку плюнула, затянул. Теперь сам отвечай. В сапогах войдешь, а без сапог выведут».
Мимо прошел Николай Ильич. На той стороне, у булочной, постоял, огляделся. Завидел Стройкова и устремился к нему.
— Нс заметили человека в плаще и в серой кепке?
— Не обратил внимания, — ответил Стройков.
— Зашла Серафима и сказала, будто Гордей Малахов хочет видеть меня: здесь, у булочной дожидается.
Стройков подбежал к подъезду Николая Ильича и осторожно подошел к двери квартиры. Половица вдруг осела под его ногами. Посмотрел. Гвозди торчали из дощины. Встал на колени. Приподнял дощину — отвернул покруче, и пригнулся. В тот же миг что-то колыхнулось.
Удар в лицо ослепил тьмой. Стройков руками закрыл голову.
Дверь квартиры была приоткрыта.
Стройков поднялся и, пошатываясь, прошел на кухню. Сунулся под кран. В раковину стекала с водою кровь.
«Полотенце показала, а утерли вон как», — Стройков намочил носовой платок, отжал.
В ванной, перед зеркалом, смочил одеколоном ссадины и порванный синяк на скуле.
