«Сильные нравственные начала очищают от озлобления, стыдят, поднимая к возвышенному», — думал Николай Ильич. Вспомнил поверженного у кустов сирени вчерашнего, утром уехавшего гостя. — Сотворенное над ним вне совести и оправдания».
Никанор налил в чашку щей, «Серые» щи, из проквашенных, еще зеленых капустных листьев. Горячо, вкусно варево, с сальцем, лучком и мучицей, топленное в глиняном горшке.
Не спеша почерпывал ложкой.
«Хоть бы погодой его погноило, а болотами потопило. Да, пока не свяжут, по шее не звезданут, не угомонится. На такую войну крепко собрался. Решил хозяином стать. Свое тогда не вернешь, кончится. Хлёбово будет, а слова — нет, и ум отойдет».
Сел на скамейку. Раскрыл створку окна для прохлады. Только что отшумел дождь. Промыл воздух, и от леса парило грибной прелью и черничниками. Сильнее и выше раздавался орудийный гул.
В избу зашел Никита. Положил тетрадку на стол и что-то записал.
— Задание, Матвеич, тебе с хозяйкой. В ночь, у дальней луни, ленок потоптанный уберете. Раненым на подстилку. А то с земли простужаются. Распишись. С меня спросят — изволь, записано. И тебе когда пригодится. Документ. Представил — проходи. А нет — в сторонку. Чем занимался в этот период? Не хотел, а чего хотел?.. Здесь, — показал Никита на линейку в тетрадке.
Никанор расписался. Никита сложил тетрадь, завернул и брезент и впихнул за голенище; сапоги, как кряжи, смазаны дегтем на все напасти — на дождь, жару и болота.
— Погоди, Никита Васильевич, сомнение тут у меня. Какую-то сегодня подозрительную жидкость нашел. Иду и гляжу: возле самой стежки, под кустиком, в посудине и стоит. Прямо как специально.
— А ну-ка покажи.
Никанор достал из-за сундука бутылку. Никита взял, посмотрел на свет. Жидкость желтоватая. Отвернул пробку. Понюхал.
— Спиртное. Аж в голову, как печатью, стукнуло.
— Не с отравой ли какая? Чего сомневаюсь.
— Так определим. Петушок у тебя во дворе бегает. Поглядим, как повлияет.
— А вдруг что? Жаль петушка-то.
— А как безвредная? Что же ее чистую выбрасывать? Или держать незнамо чего в доме? Оно и пожар может быть. Петушка пожалел, а сам без двора кукарекай потом. Дай-ка корочку или сухарик. Сейчас произведем.
Во дворе Никита полил из бутылки в мисочку, корку намочил.
— Ко-ко-ко, — позвал ходившего по двору петушка. — Ишь ты, бегом.
Петушок живо склевал хлеб. Взлетел на плетень. Голова словно в зеркальцах отражалась. Коротким голоском кукарекнул.
— Видишь, песни запел.
— Погодить надо. А жаль будет. Молоденек, а умница. Самолет немецкий летит — он бегом в свой окопчик в крапиве, — похвалил петушка Никанор.
Петушок расхаживал по мураве, что-то склевывал.
— Ты другое скажи. Потопчет курочку, яичко снесется. А из яичка новый петушок или курочка. Как устроено, — поразмышлял Никита. — Из ничего прибавок берется… Не помер. А ты горевал.
Еще обождали и пошли в избу.
— Это никакая там отрава, а зубровка, — за столом, сразу же, с глотка, определил Никита и еще налил: хозяину в чашку, а себе, как из насоса, качнул в окованную железом кружку.
— Не спеши. Пусть по организму пройдет. И поглядим, как подействует.
— На дураков действует. А у умных она мыслями воспаряется, — ответил Никита.
— Все ж таки. Не спеши, — дал совет Никанор.
— Ты погоди рассуждать. Меня послушай. Кому отравленным вредить, спрашивается? Бабам, чтоб без них прибавок населения укротился? Не укротится. Бабы у нас любую отраву выдерживают. Или нам с тобой? Мы что с тобой, генералы, ордена какие у нас?
— Так без нас как же, земля олешником зарастет.
— А вред какой? Кабаны и волки разведутся? Опять же польза: с кабана сало, а с волка и шуба хороша. Была бы земля, а у нас на ней само все нарастает и множится. Лось! Сколько в нем пудов мяса? Тот же тетерев, намедни сам в печку залетел.
Никита вылил из бутылки остальное в свою кружку.
— Ты уж, Матвеич, не возражай, раз у тебя страх такой, а я еще и бригадир, командир бригады, комбриг, — Никита выпил, затряс плечами. — Что бы догадался и другую оставить. Нет такой догадки, чтоб свое оставить, а другой бы с удовольствием взял.
— Ты забыл, как взял, мое растирание выпил? Вот тут за цветочком стояло, — показал Никанор на железную банку с геранькой, — в посуде. И как ты побег в больницу прочищение делать.
— Негодное прочистили, а годное в жилочки пошло. Я еще и песни пел обратной дорогой. Ах, не одна, не одна… — затянул было Никита.
Вошла Гордеевна. Держала за ноги петушка, встряхнула и положила на лавку.
— Чего-то околел петушок-то наш.
Никанор схватил картуз.
— Говорил я тебе.
Никита подтянул штаны.
— Теперь другие разговоры, — и выскочил из избы.
Видела Гордеевна в окно, как бежали они по дороге; Никита впереди, а Никанор сбочка обгонял его. Убрала со стола пустую бутылку: «Ишь, и беседу бросили. Знать, вызвали куда-то».
Вернулся Никанор поздно. Вздыхая в темноте, выпил кружку воды и еще зачерпнул.
— На лён, мать, пора, — сказал, вздыхая, выпил и вторую кружку.
Гордеевна поднялась со своей лежанки за печью.
