«Кто же это? Она или на кого-то нарвался заодно? — подумал, разглядывая в зеркале свое пострашневшее лицо. — Чем же так? Словно бы железками. — Вдруг ощупал карман с пистолетом: — Здесь! Босичком надо было, тихо. А я на дорожку еще и подковался, на всю улицу сапогами гремел. Разукрасили. Такие столбцы».
Вышел за порог. Прислушался и осмотрелся. Невысокий побеленный свод и серые, глухие стены прохода.
Справа от двери прямоугольный проем. Поверху голубело узором окно из цветного стекла. В проходе, как в колодце, пошумливало.
Стройков приподнял половицу. В кирпичной кладке, между балкой под настилом и дубовым брусом порога — пустота размером с ящик. Програблил пальцами мусор на дне — раз, другой. Задымила пыль. Распрямил под дощиной гвозди, наставил в дыры по трещине и нажал.
Дощина плотно влеглась в проем. Сапогом затер шов, хотел захлопнуть дверь.
Вернулся к умывальнику. На кране, как с раздавленной клюковки, пятнышко. Замыл. В ванную заглянул.
Влажным платком вытер флакон с одеколоном. Пальцы тряслись.
За раскрытой дверью кабинета, у полок с книгами, стоял Николай Ильич.
— Вы здесь! — удивился Стройков.
— Жду, когда придете в себя. Что произошло?
— Что у вас лежало под половицей?
— Ничего.
— Не пропало что-либо?
Николай Ильич раскрыл шкатулку на столике трюмо.
— Кажется, все на месте. Вы скрывали следы происшедшего. Зачем? Чтоб потом ошарашить вопросом о половице? Что же выходит? Не доверяете. Вот посмотрите.
Под вешалкой лежал топор с коротким отпиленным топорищем.
— Этим предметом была вскрыта половица. Скажите спасибо, не ударили. Вам следовало бы выспаться. Метания бесполезны. Если что и было, испортили все своей беготней.
Стройков распластался на тахте в комнате Лии. Николай Ильич подошел к окну и задернул штору.
— Откуда она свалилась к вам? — спросил Стройков.
— Серафима? Еще девочкой стирала и убиралась в доме моей будущей жены. Ухаживала за свиньями в трактире. Пасла и кормила помоями и то же ела сама, и там же спала. Вот немногое, что могу сказать. Под порогом, видимо, прятала что-то. Привычка прятать от бедного детства. Чем беднее, тем сильнее мыслимое отчаяние потерять последнее.
В окно постучали.
Стройков вскочил и отбросил штору. Темно за стеклом.
— Стойте! Куда вы! — пытался остановить его Николай Ильич.
Стройков бежал через двор к калитке в воротах…
В голове зазвенело и поплыло от удара.
Пальцы надавили на глаза лежавшего и подняли веки.
Приблизилась свисавшая из-под кепки холстинка на лице.
В глаза хлестнуло землей…
Николай Ильич втащил Стройкова в квартиру. Завалил на тахту.
— Скорую помощь!
— Не надо.
Стройков поднялся, наткнулся на стену и упал. Снова поднялся. Тронулся к умывальнику на кухне. Снял гимнастерку и бросил ее в раковину. Месил и отжимал в потоке тяжелое, измазанное.
— Идите. Ложитесь, — сказал Николай Ильич. — Я тут сам все сделаю.
Стройков подошел к тахте и будто провалился.
Темнота обжигала лицо, знобило.
Раскрыл глаза. Николай Ильич подносил чашку.
— Медовая водичка. Согреет, успокоит, и уснете.
— Что же это было? Кто?
— Рано. Дайте всему естественный ход. Когда выхода нет, лезут в подполье, роют тайно под стену, и выползает остервенелое неизвестно где.
— Но что же все-таки? — настойчив был Стройков.
Николай Ильич присел рядом на стул.
— Неспокойный ваш участок. Реализм, Алексей Иванович, — это лишь одна сторона жизни, что и как вам представляется, но как представляется другому, вы не знаете. Как же быть? Зовите на помощь воображение. Вообразился же храм в мираже. Да как! Вообразите эту женщину, что она красива. Глаза тьмущие ведь разгораются. Не совсем одинока, есть любовник, которого не любит, но вынуждена встречаться с ним, возможно даже уединение среди скал на берегу моря, некий рай, предел счастья, но сбивает запах багульника, другое совсем чувство. Дает ли вам что-либо такая степень воображения или нет? Может же быть у нее знакомый? И она для него красива. И какое вам дело до них. В бесчисленных столбцах один — Желавин. Вот кто вам нужен.
Стройков выпил медовой воды. Николай Ильич накрыл пледом.
Сон находил, зыбкий, тревожный, мучил какой-то погоней во дворе, и будто в своей избе сидел на диване.
«Надень простую рубашку на меня», — просил Глафиру перед смертью своей.
«Надену, дорогой ты мой».
Скорбью поразило все его тело, безысходно и горько еще потому, что было все просто.
— Елагин, к тебе пришли!
Сергей вышел во двор.
На скамейке у забора сидел Николай Ильич. Сергей остановился перед ним, сказал:
— Я хотел позвонить вам.
— Что-нибудь есть от дочери?
— Нет, ничего.
Николаи Ильич поднялся.
— Если что будет, сообщи.
— Простите меня.
Николай Ильич посмотрел на конец трости; как продолжение перста своего поднял и опустил.
— Хорошо, хорошо. В обоюдном желании приблизить доброе.
С Хавской Николай Ильич свернул в переулок. Было, как в оранжерее, тепло и влажно. Мостовая вдали рябила, будто течение на перекате речном.
